Я не испугался неприятностей, я искал их, но Анюта отказалась встретиться со мной и на письма перестала отвечать. Через год, я узнал, она родила ребенка. К тому времени я и сам оказался женатым. Что скрывать, мои романы действительно наползали один на другой. Я исправно увлекался, влюблялся, порой в нескольких подруг одновременно. Но никакого отношения к моей душе это не имело, страсти владели телом. После того последнего Анютиного письма меня скрутил бурный роман, ну что же, заодно и женился. Врать не буду, в первую брачную ночь никого не представлял себе на месте молодой жены, не всплывало Анютино лицо в памяти, не грезилось на подушке. Не до того было. Жили мы шумно, не всегда весело, часто не мирно. Жена не походила на Анюту ничем, кроме пылкости. Она тоже была художницей, как я, и как-то раз оказалась в Голландии, да там и осталась. Не одна, разумеется. Я негодовал, в клочья изодрал шторы и покрывало, купленные ею совсем недавно и брошенные в "старой" жизни. Но незаметно для себя, если поверите, вступил в очередной роман. И в следующий, и так далее. Пока однажды не встретил в магазине рядом с домом свою жену, не первую, а настоящую. Она протискивалась в двери с коляской, ребенок капризничал, плакал, мы даже толком не поговорили, я подхватил сумки, свертки и проводил до дома. Я топтался у нее на кухне, не выпуская из рук сетки, она понесла ребенка в комнату, крикнула мне, чтобы поставил чайник. За чаем очень буднично сообщила, что недавно овдовела. Мужа застрелили, хоть у нас не Чикаго, но случается. Они приехали в наш город недавно, по его делам. Он оказался бизнесменом, даже не слишком крупным. Уже тогда я зарабатывал немногим меньше. Она вот-вот собиралась уезжать, "сидела на чемоданах", ждала какую-то справку. Мы поженились полгода спустя, через несколько месяцев она родила нашего среднего. Старшего я тоже считаю своим, он не помнит отца, а я не делаю разницы между детьми. И они все так похожи на мать. Внешне. Романы у меня изредка случаются, но жена совершенно не ревнива, она понимает все насчет души. Ей мои романы не страшны. Такие уж мы, мужчины, от природы, что поделаешь.
Я не была уверена, что его жена переносит все столь бестрепетно, но спросила о другом:
– А к вашей постоянной модели, к вашей Анюте, она не ревнует? Ей не обидно, что вы всегда рисуете свою первую любовь?
Он засмеялся и смеялся долго. В комнате совсем стемнело, я плохо различала его лицо.
– Не первую – единственную. Она ревнует? Она счастлива, хоть это, может быть, и незаметно. Она привыкла к счастью, как и я. Не верьте, что к счастью нельзя привыкнуть. Вы же не радуетесь солнцу каждый миг его пребывания на небе, не замечаете воздуха. И я не замечаю. Я живу этим. Анюта знает, даже когда я не могу уделить семье внимания или уезжаю.
– Надо же, – я закурила новую сигарету. – Ее тоже зовут Анна, как ту девочку?
– Почему тоже? Это она и есть. Конечно, изменилась, раздалась после трех родов. Но я вижу и рисую ее такой, какой она была тогда, в нашу первую зиму. Я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И вы удивитесь, она совсем не скучает по Питеру. Странно, да?
Но вот тут я ему не поверила. Иначе зачем же они зазвали меня в мастерскую? А может, им еще раз захотелось пережить начало?
На писательских собраниях скучно точно так же, как на любых других. Речи, отчеты, вопросы из зала. Опытные писатели забиваются в последние ряды хорошенькой компанией с соответствующими атрибутами. Это может быть бутылка коньяка с трубочкой – для совсем уж интеллигентского распивания, а может быть и водка с литровой банкой квашеной капусты. Поедать капусту из банки трудно, так или иначе перепачкаешься, но – надо. Независимо от набора атрибутов компания к концу собрания становится совсем уж хорошенькой. И веселой. Даже речи не страшны, а прения – ну, прения одно удовольствие. Такая компания после собрания расставаться не желает и идет в ближайшее кафе или ресторан. С тех пор как Дом писателя на Шпалерной улице сгорел вместе с писательским кафе, приходится искать приют в чужих местах. Что, разумеется, чревато последствиями для увлекающихся, из своего-то кафе никакие милиционеры не забирали, и поборников нравственности традиционно не находилось. Поборники, если они вообще есть в писательских кругах, в свое кафе не ходили.
Я опоздала на собрание. Сильно. По вине исключительно неторопливой очереди у отоларинголога. Опоздала так, что к своей, пока еще разумно хорошенькой компании пробраться через зал не могла, не потому что стеснялась – не было мест рядом с моей компанией. Там как раз случилась банка с квашеной капустой, и все ближайшие места расхватали. Я жалобно помахала, и они добродушно ответили знаками: ну потерпи пока, после в кафе на Жуковского встретимся, вечер-то длинный, зимний.
