Петербургский союз журналистов помещался в шикарном доме в центре Невского проспекта. На втором этаже, в кабинете имперского стиля, сидел очередной председатель с бегающим взглядом, который не знал толком, что делать с доставшимся ему добром. Особые надежды по традиции возлагались на ресторан, который должен был удовлетворять все материальные потребности. Одно время ресторан арендовали двое сметливых африканцев. Они развернули дело с размахом: новые популярные наркотики как нельзя лучше ассоциировались с новым идеологическим дурманом. Местечко стало модным у бандитов и бизнесменов средней руки и средней в их среде продолжительности жизни. Все были довольны. Кроме тех, кто остался не у корыта. Они потребовали долю. Их послали далеко и надолго. Тогда недовольные застрелили африканцев. Журналисты, которым принадлежал дом, благоразумно стояли все это время в стороне, дискутируя под расписными сводами XIX века, о новых вызовах времени, о демократии и свободе, и поощрении интеллектуального прогресса в России.
Сменился председатель, потом другой, потом третий… Каждый начинал свое правление с торжественной клятвы, что Союз, наконец, станет профсоюзной организацией, которая встанет на защиту обездоленных и защитит права честных. Хорошая идея, и как всякая хорошая идея она была похоронена нехорошими людьми. А может быть равнодушными людьми, но никак не враждебной властью. Власти до поры до времени было не до Союза.
Думаю, что, если бы случилось чудо и Союз обрел статус профсоюза, то развалился бы он неизбежно и быстро. Началась бы схватка между правыми и левыми, красными и серо-буро-малиновыми, демократами и либералами и… кто там еще на новенького? Привычка властвовать безраздельно и роковая непереносимость инакомыслия сыграли бы очередную злую шутку. Солидарность мелких групп во имя общей большой цели, инстинкт самосохранения вида перед лицом общего врага, так и не выросли на почве, обильно унавоженной советскими традициями тоталитаризма. «Умри ты сегодня, а я — завтра», — этот лозунг лагерников вполне сгодился бы висеть над входом в Дом журналистов.
Какие же скрепы остались? Творческие! Прекрасное слово. Вмещает все что угодно. Творческий союз имел право на существование, пока существовало творчество.
Талант в 90-е годы еще был востребован в журналистской среде. Современные технологии еще не сыграли с человеческим достоинством дурную шутку. Еще говорили в полголоса: «Он хорошо пишет». Еще имя, честно заработанное долгим трудом, открывало двери в Смольном, а удостоверение газеты могло напугать нерадивого чиновника; еще знаменитый журналист получал письма от благодарных читателей и мог поспорить на равных с главным редактором и настоять на своей точке зрения; еще было куда сбежать правдолюбцу, если в своем коллективе кислорода становилось мало. Невольно — в тему — вспоминаю разговор с главным редактором интернет-издания «двадцать лет спустя». «А зачем мне хорошее перо? — спрашивал он. — Мне вообще неважно, умеет ли он писать. Главное, чтоб первым добывал информацию. А стилистику, если надо, подправим». Он произносил эти слова с гордостью. Как человек, шагающий в ногу с прогрессом. Статус журналиста к этому времени упал ниже плинтуса. Человек, владеющий словом, вызывал сочувствие. Умный человек просто менял профессию. Самого главного редактора, о котором идет речь, вскоре поставили в стойло и дали охапку не самого лучшего сена.
Но это было потом.
А в конце 90-х журналисты еще мнили (а некоторые не напрасно) себя властителями дум. Страна трещала по всем швам. Либеральные лозунги были столь же ненавистны, как и коммунистические в конце 80-х. Терроризм стал обыденным явлением. Изнасилованный рубль вызывал брезгливость. Московский «царь» и «бояре» — отвращение и ненависть. Возникло ощущение, что катастрофа неизбежна и поэтому не стоит суетиться, а лучше подумать о вечном.
…А мы в «П-Э» по-прежнему развлекали народ. Развлекали умело, опираясь на московско-скандинавский опыт, но успех это не приносило. Я съездил в Москву, в «Комсомолку» к Сунгоркину, к Куприянову в «Экспресс-газету»… Учился, учился, учился, как завещал Ленин. И чувствовал, что все это впустую. Читателю было страшно жить, а мы утешали его глупыми байками, читатель возмущался и клял на чем свет стоит власть, а мы пугали его маньяками и бандюками, читатель хотел услышать слово правды, а мы измеряли, чей кот в городе весит больше всех. Это напоминало разговор глухих со слепыми. Как говорят нынче, мы «включали дурака» и остались в дураках. От нас отворачивались.
В конце концов москвичи решили, что не хватает полезной информации. Добавили. С избытком. Как экономить на продуктах и как сварить суп. Тираж пополз вниз. Москвичи негодовали.
Как порядочный человек, я подал в отставку.
