— Ну, не важно. Мы слабые существа, Васек, мы все чего-то хотим, но — никак. Силенок маловато. Так вот и живем, как можем. Давайте обнимемся и будем жить поживать, да добра наживать.
Вася встал, потоптался, спросил неуверенно.
— Так вы поняли? Я товарищам должен передать. Мы следим за вашей газетой. Не сомневайтесь.
— Понял, Вася, понял. Передайте товарищам, что мы желаем им скорейшего выздоровления и счастья.
Не успела за Васей закрыться дверь, как в кабинет ворвалась разлохмаченная Ольга с сверкающими глазами.
— Заходил? Коммуняка чертов! Я выгнала его на фиг! К вам направила. Начал мне перед лицом «Манифестом партии» трясти. И почему мы не расстреляли их в 93-м? Дышать стало бы легче.
— А он предлагал расстрелять вас.
— А меня-то за что?!
Помню еще одну несчастную жертву коммунистического режима. Николаю было лет 45. Молчаливый мужик, трудяга, всегда на вторых ролях. На собраниях отмалчивался, задания не обсуждал. Но в глазах то и дело вспыхивал ропот. Он был из тех тихих терпеливых недовольных, которые ждут своего часа. А час этот знали только таинственные люди из таинственного и еще совсем недавно страшного ведомства на Литейном, 4. Там, в темной башне, хранилась подлинная власть, там люди с вежливыми манерами, стальными нервами и трезвой головой, ждали, когда схлынет грязная пена и придет их черед расчищать авгиевы конюшни. Николай имел с этими силами некое сношение и выполнял иногда их безобидные задания, намекая очередному редактору, что «лучше не ссориться». Сам Николай был уверен, что Родина его не забудет, когда вострубит труба возмездия и победы. Дадут или должность или что иное. Годы шли, а труба не трубила, да и в таинственном ведомстве шла непрерывная кадровая текучка. Николая забыли. Думаю, текучка тут ни при чем. Просто в ведомстве, на которое он уповал, работали люди, далекие как от сантиментов, так и от ясного понимания цели своей запутанной деятельности. Грубо говоря, им было наплевать на Колю. Они боролись с врагами. А патриоты им были не нужны.
В конце концов Коля понял это и ушел из профессии. Думаю, с тяжелым сердцем.
Беда эта — небрежение своими, которые и так свои — сыграла с Россией уже не первую злую шутку. Свои не святые. Свои тоже хотят кушать, свои так же хотят земных благ и удовольствий, как и не свои. Свои так же могут предать или погибнуть, если их бесконечно обижать и отталкивать. Свои — не ангелы. Просто им дано понять, что они никому на этой земле не нужны, кроме своих. Что со своими легче выжить и победить, легче разбогатеть и стать сильнее. Что свой — это Твоя защита. Гарантия Твоей безопасности. Не хочешь кормить своих — будешь кормить чужих. Они уже ждут у порога.
Последние полгода в «Вечерке» перед тем, как ее приобрела «Балтийская Медиагруппа», были воистину ужасны. Денег от хозяина не стало от слова «совсем». Убежден, те, кто перекрыл краник, были убеждены, что газете не выжить. Ошиблись, толстосумы несчастные. Мы, как тараканы, не только выжили, но и дали потомство. Деньги зарабатывали, как могли. Получив тысчонку-другую за проплаченную статью, я тут же бросал ее в клюв самому крикливому птенцу, лишь бы не слышать его воплей про то, как она разнесет «к чертовой матери весь этот гадюшник и подаст в суд на вас всех!».
С той поры на планерках я научился врать, как большевик в гражданскую войну. Пафосно, с дрожанием в голосе, со слезой. Про светлое завтра, про то, что нужно потерпеть, про неизбежную победу коммунизма, про то, что наши близко. Эта комиссарская привычка рвать рубаху на груди и хвататься за маузер еще долго преследовала меня даже в благополучные годы работы в «Невском времени». Так что мой заместитель Миронов Андрей неоднократно во время совещания удивленно останавливал мое истеричное красноречие:
— Да вы чего? Не кричите. Сделаем все, не беспокойтесь.
И в дальнейшем, видя, что я закипаю, предупреждал:
— Не надо комиссарить. Все сделаем, как надо.
Нет худа без добра. В профессии не заладилось, зато проснулся интерес к подлинному творчеству.
Я вновь почувствовал тягу к подвигам. В «Вечерке» я вновь сел за роман (мой размерчик!), который назывался «Дитя во времени».
