Хочу сказать несколько слов тем, кто решился уйти с постылой работы. Уходите! Не тяните! Замешкавшись, только потеряете время и нервы. Трижды в своей жизни я уходил в никуда. И трижды Бог показывал мне дальнейший путь. Оглядываясь назад, ясно вижу, что всякий уход — это открытая дверь. Куда? Посмотрим. Главное — откуда.
К концу 90-х некогда популярная «Вечерка» с тиражом в 300 тысяч экземпляров была подобна стареющей женщине, которую бросил состоятельный муж, после чего она пошла по рукам. Как водится в таких случаях, руки были нечистыми, а расплачиваться приходилось репутацией.
К довершению всех бед в газете случился пожар, который сожрал все ее скромные материальные накопления.
Я пришел в газету на должность шеф-редактора в буквальном смысле слова на пепелище. В черных от копоти коридорах «Лениздата» гуляли сквозняки. В полной темноте хрустели чьи-то шаги, переговаривались приглушенные голоса, мелькали зыбкие тени. Воняло гарью. В уцелевших помещениях погорельцы обустраивали, как могли, свои рабочие места.
Не хочу наводить тень на плетень, но все-таки интересно, что за год до этого так же горела питерская «Комсомолка» на улице Декабристов, а лет пять спустя полностью сгорела «Комсомолка» в Москве. Весело уходила старая журналистика, с огоньком.
Три года в «Вечерке» я вспоминаю с содроганием. Газета была никому не нужна, кроме трудового коллектива и убывающего отряда своих верных читателей. Город передавал ее из рук в руки с трогательным напоминанием, что это «старейший и заслуженный бренд города с 70-летней историей». Новый владелец, которому этот бренд нужен был, как собаке консервная банка на хвосте, вздыхал, вызывал своего финансового директора и уныло справлялся, сколько денег потребуется, чтоб откупиться от власти. Разумеется, чтоб «впритык». Финансисты умели «впритык». «Впритык» был такой, что журналисты «Вечерки» ходили на работу с волчьим блеском в глазах и задирать их без нужды было опасно. Случалось, что даже эти крохи иссякали. Тогда мы с моим коллегой, директором Угрюмовым Володей доставали свои семизарядные «кольты» и шли на тропу войны с воротилами бизнеса. Кого-то уговаривали, кому-то кланялись, кого-то умоляли, кто-то соглашался под дулом пистолета, но деньги, пусть и скромные, находились. Тогда дверь в редакцию наш славный директор открывал ногой, высыпал мятые купюры на стол и произносил бессмертную фразу Андрея Соколова из фильма «Судьба человека»:
— На всех!
И обессиленно падал в кресло.
Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что неоднократно, спасая коллектив от голодной смерти, мы с шефом ходили под реальной статьей и, что любопытно, мне до сих пор не совестно.
О политической линии газеты мне говорить трудно, поскольку ее не было, но костяк команды составляли заслуженные либералы старой закалки и в городе «Вечерка» имела репутацию форпоста либерализма еще со времен Собчака. Десять лет газету сотрясали внутренние мятежи и разъедали интриги. Менялись редакторы, менялись хозяева, менялся формат, незыблемыми были только падающие тиражи и репутация. Только обнищав вконец, газета обрела некоторую моральную устойчивость. Уцелевшие коллеги сообразили, что делить больше нечего и не с кем, что дырявый корабль вот-вот пойдет ко дну и спасти его может только тихое и незаметное плаванье в маленькой бухте. Немножко «культурки», немножко спорта, немножко полезных советов и позитивная идеология в жанре «ребята, давайте жить дружно».
Тем не менее прошлое давало о себе знать.
Пришел, помню, как-то раз в «Вечерку» крохотный, сморщенный человечек неопределенного возраста, в замызганном пальтишке, в кепке, которую он смахнул нервным движением, усаживаясь на стул. Представился.
— Василий.
Чем-то он был похож на гнома из мультфильма про Снежную Королеву, только захворавшего, исхудавшего и придавленного большой нуждой.
— Чем могу служить?
— Член районного комитета коммунистической партии большевиков. — пробормотал гном, глядя в пол и комкая кепку.
— Слушаю вас.
— Предупреждаю… по поручению товарищей… прекратить…
— Что именно?
— Прекратить пропаганду… Антикоммунизм, то есть…
Воцарилось молчание. Я перестал улыбаться. Василий устало и глубоко вздохнул. Он сказал самое главное, что велено было товарищами, и покорно дожидался ответа.
— Э-э-э… а-а-а… что вы имеете в виду?
— Все пройдет, а мы вернемся! — голос гнома окреп, и он впервые поднял голову. — Вот тогда и посмотрим… Посмотрим, кто есть кто. Возмездие предателям будет неотвратимым. А те, кто заблуждался… остановитесь! Вы думаете все кончилось? Рабочий класс себя еще покажет. Все будут наказаны.
— А вы рабочий?
— Кировский завод. Слесарь.
— Коммунист?
— С 1970 года. Да. К нам Романов приезжал. Да.
Мне почему-то расхотелось ерничать.
— Василий! Вы же добрый человек. Добрый?
Вася пожал щупленькими плечами, опять уставившись в пол.
— Не надо никого наказывать. Я вас прошу. Хватит уже наказывать. Надо быть добрее.
— К предателям?
— Они не предатели. Они просто слабые люди. Не все поверили в коммунизм. Простите их. У вас семья есть?
Вася не ответил, засопев носом.
