Когда-то, пятьдесят лет назад, я решил круто поменять свою жизнь. Я стал сознательным конформистом, поскольку устал получать тумаки. Трудно быть конформистом, когда горячее сердце требует правды, когда от унижений вскипает гордость, когда хочется вынуть из ножен меч и сразится с чудищем на глазах толпы... Я усмирял себя годами и научился. Правда, стал чуточку мертвым. Со стороны вроде бы ничего не изменилось, разве что погрустнел человек, погружен в себя, но что разглядишь со стороны? Впрочем... Вспоминаю, как в гостях «Невского времени» побывал художник Илья Глазунов — проводили мы тогда традиционные встречи редакции с известными людьми. Говорили о культуре, о возрождении России, конечно, и о политике. Глазунов, которого уж никак не назовешь конформистом, воспламенился, заговорил горячо, громко, выстрадано. Вспомнил, как бился с властями за сохранение Спаса-на-Крови на канале Грибоедова... Внезапно мы встретились с ним глазами, и он слегка осекся. Когда все разошлись он с пониманием посмотрел на меня, усмехнулся.
— Что, тяжко?
— А что, видно? — невольно заинтересовался я.
— А то. Трудно все время притворятся?
У меня перехватило горло. Я только кивнул.
— Главное, помнить: не так страшен черт, как его малюют. Я имею право так сказать, всякое видел-перевидел. Делай, что должно и будь, что будет.
Я невольно вспомнил встречу с женщиной на Витебском вокзале, о которой уже писал здесь: как она утешала на перроне совершенно неизвестного ей человека просто потому, что на лице его светился SOS!
Правда нужна душе, как организму нужны витамины. Без нее начинается цинга. Мне приходилось жить среди людей, которые разучились говорить правду в принципе. То есть врали даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости. На всякий случай. По привычке. Из страха проговориться. Фальшивыми были не только их слова, но и улыбки, глаза, суетливые движения, деревянный хохот... Хотелось иногда взять за грудки такого мученика кривды, встряхнуть и рявкнуть: «Эй, очнись! Расслабься! Тебе никто не угрожает. Скажи хоть слово честно. Открой сердце. Порадуй иссохшее сердце глотком искренности!»
Некоторым помогал только хороший глоток какого-нибудь крепкого пойла. Тогда из измученного сердца лезла какая-то ушибленная правда. «Миша, я очень доверчив. В этом моя слабость. Но меня предавали. Предателя надо давить как клопа! Я никому не верю! Все рано или поздно становятся сволочами!» Говорил эти слова умный успешный человек в минуту пьяного просветления. Трезвым он производил впечатление искрометного шутника и беспечного балагура. «Кто он?» — иногда спрашивал себя я. Страшный ответ пришел с годами: «Никто!» Пустышка. Человек без свойств. Эффективная социально-общественная функция. Идеальный болт в государственном механизме. Смысл жизни таких людей зачастую умещается в трудовой книжке или на банковском счете. Это аскеты карьеры, подвижники власти. С дороги их не спихнешь, красивыми пейзажами не растрогаешь. Только вперед! На финише — оркестр и как можно больше венков.
Были и «болты» похуже. Ржавые и дребезжавшие. Некоторые способны были стать сентиментальными, слезливыми, но искренности в этом было не больше, чем в чугунной болванке. Способны ли такие люди к молитве? О чем может попросить Бога вице-губернатор? Наверное, о том же, о чем может попросить губернатора. Тогда зачем беспокоить Господа Бога?
Понимаю, что выгляжу двусмысленно: «А сам весь в белом и пушистый!» Не белый, конечно, да и пух повыдергали добрые люди. Но про двадцать миллиардов световых лет помнил и разницу между земным и небесным чувствовал. И обращаюсь, конечно, не к «винтикам», а уцелевшим и страдающим, как и положено уцелевшим.
Отгремело очередное русское землетрясение. Мы живы! Какой восторг! Оглянитесь вокруг — может быть вы услышите под завалами стоны. Помогите спастись, протяните руку. Нам опять предстоит большая работа. Нужно строить заново все, что разрушили. В том числе и в душах.
Но что я все о карьеристах?
