Вообще, я ставлю себе в заслугу и признаюсь в этом с робостью, что всегда старался помочь в карьере не только энергичным и толковым, но и порядочным и (да, да!) добрым. Добрый в нашем удивительном мире — это почти блаженный. Добрый — слабый. Я сто раз слышал фразу: «Добрый — это не профессия!» Означает, что нужен дельный, толковый. Сильный. Придумали эту фразу, безусловно, злые, а добрые повторяют ее покорно, с чувством вины за свою неизбывную доброту, которую они вынуждены прятать. Между тем, мой опыт подсказывает, что любое дело может испортить именно злой человек. Злой — это всегда обиженный, всегда трусливый, всегда закомплексованный. Злой всегда кусается от страха, от неуверенности. Злой самоутверждается всю жизнь, потому что кто-то напугал его в детстве до смерти. Злой недоверчив. Уши его всегда прижаты, потому что он ждет тумака. Рычание его быстро переходит в повизгивание, когда он встречает крупную опасность. Злой не ценит, не верит в достоинство, мстит ему, потому что оно напоминает ему собственные унижения. Злой в любом деле продвигает прежде всего себя и нет такой подлости, которую он бы не сделал ради своей карьеры. Я бы вслед за персонажем из популярного советского фильма повторил, но на полном серьезе: «В анкете приема на работу нужно ввести графу „злой человек“ и „добрый“». Что значит — порядочный или непорядочный. Ненужное зачеркнуть. А если человек претендует на высокий пост, пусть его поверят на детекторе лжи — злой он или добрый.
Умер Руднов за границей. Незадолго до смерти, в начале января, позвонил мне из отеля где-то в Испании
— Как жизнь молодая?
В этот момент я сидел на пенечке в сосновом бору в Псковской области. Дул сильный ветер, сосны кряхтели и осыпали меня сверху сором и сухими иголками. Я кратко описал свою диспозицию.
— А я стою на балконе пятизвездочного отеля. С бокалом красного испанского вина. Передо мной Средиземное море. И кому из нас лучше, признайся Иванов? Только честно.
— Мне, — не задумываясь ответил я.
Руднов засмеялся.
— Это ты от зависти. Море красивое, Мишка. Волнуется. У нас градусов восемнадцать. Купаться можно. Ну что, завидуешь?
— Подумаешь. Месяц назад я любовался Индийским океаном. А сейчас вокруг меня зеленые мхи и бронзовые стволы сосен. Макушки качаются. Пахнет хвоей. Ни души вокруг.
— Ты же на Псковщине? Я раньше часто ездил: Печоры, Пушкинские Горы, Изборск... Знаю эти места. Люблю.
Мы поговорили недолго. Он всегда звонил своим после Нового Года, на каникулах, как правило из Германии, где у него был дом, и всегда с новыми идеями, которые хотел обсудить. На этот раз идей не было и голос был грустным, скорее, даже задумчивым. Я не придал этому значения. А через несколько дней позвонил его сын. Поздоровался.
— Добрый день, Сережа.
— Если только его можно назвать... добрым, — запнувшись отвечал сын. — Отец умер. Звоню вам первому. Такие вот дела...
Как-то сразу я понял, что жизнь изменилась полностью. Вот буквально в эту минуту. Странное ощущение.
Все произошло в три дня. В ресторане Олег Константинович почувствовал себя плохо. Вечером стало еще хуже. Печень отказалась работать. Немецкие доктора развели руками — медицина бессильна. Одна моя знакомая рассказывала мне о своих переживаниях во время автомобильной аварии. Ее машина вылетела с дороги на большой скорости в кювет, и она успела подумать, но очень ярко, отчетливо перед ударом: «Так вот оно, как это происходит!» Мне почему-то кажется, что так приходит и смерть. Выскакивает из-за поворота и растопыривает костлявые руки: «Стой! Куда? Приехали!»
Руднов знал, оказывается, что его ожидает, только скрывал. Возможно, и от самого себя. Стало понятно, почему в последние месяцы он остыл к своим проектам. Стал задумчив, рассеян. Мне даже показалось, правда задним числом, что он из последних сил разыгрывал интерес к жизни перед публикой, которая неизменно и беспощадно требовала от него уверенности в завтрашнем дне. Мне кажется, что богатый человек в последние месяцы своей жизни вообще дурачит головы близким. Делает вид, что все под контролем, что ему все еще интересно жить, что дело, которому он отдал себя — важно, что богатства, которые он накопил, теперь спасают его от отчаянья и страха. А на самом деле важно только одно, сдохнуть без мучений: хоть в постели из красного дерева, хоть на помойке. И желательно, чтоб никто не мешал.
Похороны были пышными. На входе в Дом Радио, где проходило прощание, на мой взгляд не хватало транспаранта с цитатой из Библии: «Живая собака — лучше мертвого льва». Еще Лев Толстой в своей повести «Смерть Ивана Ильича» подметил эту слабость человеческую — радоваться тому, что жив, именно на похоронах. Особенно если хоронят важного человека, который при жизни вызывал зависть: «Вот, с Путиным дружил, богат, и — лежит, голубчик, а я жив! Хе-хе!»
