А вечер между тем густел. Из ярко освещенных окон лился желтый свет, распихивая мрак по кустам и парадным. Сырая земля была бесстыже голой и резко пахла перепревшими мокрыми листьями. Где-то в соседнем дворе играла гитара и несколько ломких голосов неуверенно подвывали ей что-то про Наташку, которая была слишком красивой. Дивны вечера на Народной в апреле в начале 70-х!
За углом дома мы столкнулись с матерью, которая вышла искать дочь.
— Люда, где тебя носит? Отец волнуется, я места себе не нахожу. Ты что, девочка моя?
— Мамуль, прости! Это Микки, мой друг!
Мама была красивой женщиной. Как и все красивые мамы, она была не злая.
— Микки, наверное, тоже ждут, волнуются. Правда, Микки? Какое интересное у тебя имя. А меня зовут Елена Валерьевна.
Она улыбалась, поглаживая Любу по затылку. Я вдруг понял, что несмотря на категорические запреты, был бы не против, если бы Люда рассказала ей про меня все!
Самолетик получился не таким, какой он вынашивался в моих мечтах — всего лишь метра полтора в длину, в ширину чуть меньше. На все про все ушло несколько кусков ватмана, которые мы склеили канцелярским клеем. Работали днем, у Китыча. Когда крылатая машина была готова и лежала на боку в комнате, мы с Китом присели на диван в молчании. Дело было слишком велико, чтобы суетиться. Шутка ли — Б-29 армии США покорно лежал у нас под ногами. Это вам не скворечник, в котором мы к тому же забыли пробить дыру.
— У Войтюка был кот, — задумчиво молвил Кит, поглаживая натруженные колени ладонями, — только большой очень — килограммов десять! Нашему не потянуть. У нашего какая грузоподьемность, как думаешь?
— Килограмма два, не больше. Котенка надо искать. Или... хомяка.
Кит помрачнел.
— Хомяк, Тишка мой, погиб смертью храбрых, забыл?
— Как можно, Кит? Всегда буду помнить. Что делать... космос он такой... требует жертв. Кстати, могилку надо навестить. Цветочек положить, то, се... Забыли.
— В подвале кошка родила, слышал? Рыжая такая, Маська? Правда давно уже. Дядя Петя-водопроводчик грозился котят утопить...
— Глянуть надо!
Мы запихали самолетик под диван и спустились вниз. В подвале, как всегда, было влажно и сумрачно. Водопроводные трубы переговаривались друг с другом — то басом, то визгливым фальцетом, то хриплым клекотом. Иногда отчетливо было слышно над головой, как стучали каблуки по паркету. В окошки с улицы проникал рассеянный свет.
— Вон она! — Кит указал рукой в темноту, откуда блеснули два глаза. — Маська. Девчонки постельку ей принесли... Ага, всех уже разобрали... Нет, погоди, один остался. Беленький. Кис-кис-кис!
Маська метнулась во тьму и оттуда блеснули ее желтые глаза
— Спокойно! — повелительно молвил я. — Мы забираем твоего сынка, Маська, для научного эксперимента. Гордись!
— Мяу! — громко ответила Маська, и я понял, что она гордится.
Этим же вечером я позвонил в дверь Любы и вручил ей сумку.
— Посмотри. Можно он у тебя переночует? Завтра в полет!
Летчик жалобно пищал в сумке. Люба вытащила его и прижала к губам.
— Маленький какой!
— Больше нельзя. Конструкция не выдержит. Ты родителям не говори только ничего, а то начнется... Скажи, что просили приютить на одну ночь.
— А если он разобьется?!
— Сама понимаешь... Небо. Но мы все продумали.
— Все-все?
— Почти. Завтра утречком зайду. Тебя отпустят?
— Воскресенье же... отпустят. Как его зовут? Стрелка? Нет, пусть будет Снежок!
Ранним утром по железной дороге торжественно шагали два главных конструктора, я и Китыч. Кит нес на голове самолетик, который взбрыкивал на ветру как норовистый, застоявшийся конь. За нами семенила Люба с сумкой, в которой истошно орал Снежок, чуя свою погибель. Вышка была неподалеку, возле пожарного пруда. С нее хорошо просматривались колхозные поля, которые засевались каждый год турнепсом, морковкой, а иногда и вкуснейшим горохом. Турнепс, кроме колхозников, никому был не нужен, а вот горох охранял летом конный сторож и ребятня боялась его нагайки пуще огня.
Утро было чудесное. Вдоль железной дороги, на насыпях, из-под шпал весело глядели желтые цветочки мать-и-мачехи. Бабочки выбрасывались из канав и кустов, как желтые фантики, и свежий ветерок подхватывал их и увлекал в голубое небо. Лето было совсем рядом, оно пряталось за лесом, из которого уже дуло теплым воздухом. Как всегда, лето выжидало, когда люди истомятся в ожидании, чтобы нагрянуть неожиданно.
На вышке мы с Китычем развернули самолетик, и он затрепетал бумажными крыльями. «Летчик-камикадзе№ в мешке затянул свою последнюю душераздирающую тягучую песнь.
— А где же кабина для пилота? — с ужасом спросила Люда.
— Он сядет здесь — я указал на середину — Вцепится когтями.
— Нет! — Люда прижала к груди мешок. — Он разобьется!
— Наука требует жертв!
— Вот сами и садитесь в свой самолетик! Живодеры!
Я взглянул на Китыча. Он хлюпнул носом и отвернулся. Люда смотрела на меня с нарастающим возмущением.
— Как не стыдно! Мучить котенка!
