Снежок прислушался в мешке к разговору и мяукнул на сей раз так скорбно, так тихо, словно смирился с неизбежным и просил только, чтоб смерть его была не мучительной. Кит был явно не на моей стороне. К тому же он уже отдал научному прогрессу своего драгоценного хомяка и знал, что такое боль утраты. Люда готова была стоять насмерть.
— Ладно! Тогда положим просто груз!
Люда просияла. Кит спустился вниз за камнем, мы кое-как уместили его в центре самолетика и наконец волнующий миг настал.
— Внимание! — скомандовал я. — Продуть баки! Двигатели запустить! Готовность номер один! Ключ на старт! Как слышно меня, как слышно?
— Давай быстрей, ветер начинается, — отозвался Китыч, удерживая двумя руками самолетик. Всегда было трудно разбудить воображение этого парня.
— Начинаю отсчет. Десять, девять, восемь...
— Микки, быстрее, я отпускаю!
Камень выскользнул сразу. Самолет клюнул носом, но тут порыв ветра подхватил его, и он взмыл ввысь. Мы ахнули от восторга! И тут же ахнули от испуга: наш Б-29 вошел в штопор и воткнулся с брызгами носом в пожарный пруд
Испытание закончилось. Самолетик долго не тонул и трепетал на ветру, зацепившись за корягу. Мы с Китом отдали ему прощальный салют. Испытание было признано успешным.
Всю обратную дорогу Люда тихо разговаривала с котенком, а возле своей парадной категорически заявила.
— Все! Снежок больше в испытаниях не участвует. Он — мой.
Я не спорил. Вечером папаня Кита обнаружил пропажу ватмана и Киту пришлось объяснять, что бумага нужна была для классной стенгазеты по случаю приближающегося 1 Мая.
Снежку повезло. В семью его приняли с радостью, и он сразу распушился, округлился и обнаглел. Подвальное детство давало о себе знать. Мало того, что он тырил все, что плохо лежало, он еще и кусался и царапался, не зная меры, в полную силу. Меня он грыз особенно азартно, видимо помнил, какую участь я ему готовил. Людка играла с ним только в рукавицах, а Елену Валерьевну белое отродье не трогал! Даже позволял себя гладить.
С отцом семейства я тоже познакомился как-то вечером. К моему изумлению, папа Люды — плотный, усталый мужик с грустными глазами — оказался милиционером, майором уголовного розыска. Об этом, как я убедился, распространяться не следовало. Папаня уже знал, что мы с ним в будущем почти коллеги, но, как всякий милиционер, недолюбливал комитетчиков и старался лишнего не болтать. Впрочем, однажды дал подержать свой пистолет, предварительно разрядив его, а Людка восхищенно смотрела на меня, а Елена Валерьевна улыбалась.
— Ну как? — спросил папаша. — Нравится?
Он еще спрашивал! Пистолет был прохладный, увесистый и таил в себе неведомую грозную силу, от которой заколотилось сердце. Хотелось навести его на кого-нибудь. Всего-то только навести, чтоб увидеть, как страшный Наиль превращается в трусливого суслика.
— А вот в живот целится не надо! — папа ловко изъял у меня оружие и улыбнулся жене. — А ты боялась даже в руки взять!
— Ну его, — передернула плечами Елена Валерьевна. — Микки можно, он скоро будет разведчиком.
— Да не разведчиком, а контрразведчиком! — с досадой поправил я.
— А в разведчики что же, не хочешь? — спросил глава семейства.
— Не!
— А что так?
— А если поймают? Пытки? А потом расстрел? Я сам хочу ловить.
— Хулиганов?
— Шпионов! Хулиганы мне не нравятся. У нас их на улице полно. Наиль, Рыга, Витька Яковлев...Видеть их не могу.
— Вот, — тихо проговорила супруга, — говорила тебе? Устами младенца...
— Микки поймает самого злого шпиона! Самого гадкого! Он застрелит его! — вмешалась Людка.
— Обязательно поймает! — согласился папа, вздохнув. — Лен, кушать хочу, как волк, причем тамбовский. Слыхала, небось, про такого?
— Вижу такого. Каждый день.
Я влюбился в людкиного отца сразу и пылко. Теперь я часто бывал в их семье и не раз оставался на ужин. Иногда Василий Павлович — так его звали — был расположен к беседе. Больше всего я пытал его, как не трудно догадаться, насчет геройских подвигов.
— А у вас есть награды, дядь Вась?
— А то...
— Орден?!
— Медаль. За безупречную службу.
— Вы преступника поймали?
— Вроде того.
— С ножом?! Один на один! А вы приемы знаете? Самбо?
— Учил когда-то...
Меня удивляло, что у него глаза всегда были при этом какие-то грустные. И о подвигах он говорил как-то неохотно... Ну, задержали, ну допросили и что?
А Елена Валерьевна вообще морщилась, если я пытал ее про мужнину работу. Люда по страшному секрету призналась, что родители даже ругались из-за работы папы. Я не мог в это поверить. Жить с героем и ругаться!
— Ты не подумай, мама очень любит папу! Только она переживает, боится.
— Чего боятся?! Он — раз-з-два! Приемчик, и все готово. Знаешь, как их учат? Это секрет. Разные секретные приемы. И стреляют они прямо в цель. Хоть с закрытыми глазами. Смотрела «Чингачгука»? Ну вот... и они так. Он на него с ножом, а он рукой вот так раз...
— Ой! Больно же! Отпусти!
— Это меня Пончик научил, я тоже кое-что знаю. Ну не хнычь, все в порядке. Я же шутейно...
