Трудней всего в этом возрасте приходится отрокам с чистыми помыслами, романтикам и мечтателям с развитым воображением, идеалистам и правдолюбцам. С одной стороны им ярко светит Великое Солнце русской литературы, которая каким-то чудесным образом сохранила целомудрие до конца XX века, с другой стороны жарко дышит адский пламень повседневной реальности. Обман грозит и с той, и с другой стороны. Стоит уверовать в тургеневских девушек, как замызганная б...ь с соседнего двора тут же разрушит весь волшебный миропорядок и увлечет в отчаянье. Стоит уверовать в то, что замызганная б...ь и есть та Женщина, которой поэты во все времена посвящали свои лучшие стихи, как захочется купить веревку с мылом и покончить с этим абсурдом навсегда.
Чаще всего, конечно, приспосабливались. Старались принять нужную форму, чтоб не раздавили.
Нетрудно догадаться, что на Народной процветал культ силы и в сексуальной сфере. Трахаться надо было так, чтобы женщина просила пощады. Чтоб дым шел! Типичная сцена тех дней. Компания подростков сидит на скамейке, мимо проходит молодая женщина. Пьяненький Чирика, худенький, невысокого росточка (воробей!), кричит ей во след.
— Хочешь, я тебя трахну?
— А ты умеешь? — оборачивается та.
Смелая.
— Давай попробуем. Драить буду так, что дым пойдет!
Все были незыблемо уверены, что женщина только и мечтает, чтоб из нее дым шел от трения половых органов. Иначе — слабак.
И еще, все были уверены, что настоящая женщина любит силу и грубость. Пашка, признанный знаток, как раз кавалер «Ордена Победы», рассказывал в компании за бутылкой портвейна:
— Я говорю — ложись. Она — не буду! Ну, я так слегка ей по челюсти кулаком — бац! Не сильно. Ну, ты знаешь как надо. Она сразу на спину. Я говорю, ты что, спать пришла? Снимай трусы!
Разумеется «она» после этой нежной прелюдии кричала от восторга: «Еще! Еще!», и потом вешалась Пашке на шею.
В каждой истории герой хвастался не только своей неистощимой силой, но и полным бездушием: о любви ни слова! Любовь для слабаков!
Я не верил во все эти фантастические истории, но страдал сильно. Страдал, потому что хотел любить. Потому что хотел уметь, как Пашка. Потому что не знал, как это можно совместить. До самых взрослых дней во мне сидел этот выпестованный Народной улицей глупый самодовольный самец, который требовал грубого, циничного, неутомимого секса в то время, как душа робко просила нежности.
«Чтоб дым шел!» — рявкал самец, когда она любовно стелила постель.
«Милый, погоди, не так сразу. Больно же, дурак!»
...Сколько позорных фиаско случалось, когда самец спотыкался или просто складывал крылья. И это после того, как было потрачено столько убедительных слов и незаурядных усилий, чтоб самец продемонстрировал в очередной раз свою великолепную мощь!
Вообще, сколько мужиков, напитавшись еще в отрочестве этой мужской шовинистической отравой, страдают потом всю жизнь вместе со своими несчастными женами, которые в толк не могут взять, отчего благоверный бесится, отчего разлюбил вдруг? Ведь был неутомим! Был, да сплыл! А заурядным быть не хочется.
Я благодарен Богу за то, что в эти годы Он спас меня от Народной улицы. Он подарил мне спорт.
Свой спорт я выбирал долго и драматично. Был и футболистом, и боксером, и борцом, и пловцом. Сил и терпения хватало на полгода.
Футболистом я оказался никудышным. В секцию бокса мы записались вместе с Темкой. Тренер «Романыч», крепкий, невысокого роста, с глубоким шрамом на щеке, принял нас из рук моей мамы, как безродных щенков, из которых обещал вырасти бойцовых собак. «Не переживайте! Не обидим. Возмужают, научаться. Будете гордиться!» Самые счастливые денечки. Гордились мы ужасно. И недолго. В школе тут же растрезвонили, что записались в бокс и ходили, задевая плечами первоклашек. Несколько раз я перехватывал внимательные взгляды девчонок, словно они вдруг разглядели во мне что-то новое и интересное. После таких взглядов хотелось хулигански засунуть руки в карманы и плевать сквозь передние зубы...
