Посмотрев в кинотеатре французский фильм про тамошних богачей и удачливых преступников, я чувствовал себя несчастным и оскорбленным весь оставшийся день. Советская реальность с ее кроличьими шапками, черными пальто, отлитыми из бронебойной стали, пудовыми «говнодавами» фабрики «Скороход», хриплыми кашлями и матами в переполненных автобусах, серыми угрюмыми лицами, сивушным перегаром, заплеванными остановками — все это оскорбляло и унижало до полного отчаянья. Хотелось взорвать этот убогий мир, стать гангстером, миллионером, космонавтом — кем угодно, только не Микки из 7-го «б»!
Но во мне самом произошли кардинальные перемены. Я помнил про свое обещание начать новую жизнь. Я действительно перестроился. Помогло то, что весь наш класс переселился в новую 513-ю школу (268-я стала интернатом) и мы все как бы начинали с чистого листа. В новой школе можно было выбирать любую роль. Я выбрал роль примерного ученика, который свято верит в незыблемую правильность взрослого мира и не выпендривается. Учителям роль понравилась. На уроке я смотрел на них влюбленными глазами, а после урока обязательно подходил и задавал вопросы, которые свидетельствовали о моем искренним интересе к предмету. Китыча передергивало от всего этого.
— Ну ты и сволочь, — бурчал он, когда я, прочитав у доски срывающимся от волнения голосом клятву молодогвардейцев из «Молодой гвардии» Фадеева, красный от похвалы возвращался за парту. — А чего заикался-то? Не мог проще сказать?
— А что? Училке понравилось. Это я как бы от избытка чувств.
Сам Китыч бубнил у доски текст клятвы без всякого выражения и хмуро выслушивал упреки учительницы.
— А чего? Я же выучил. Я же не артист, — отвечал он, не замечая, что учительница натурально страдает, глядя на его физиономию.
Учительницу литературы и русского языка в новой школе звали Вячеслава Болеславовна. Она была полькой, русскую литературу боготворила, а тех, кто был к литературе равнодушен, открыто и по-польски горячо презирала. Не было урока, после которого я не подходил бы к ней с вопросом" «Вячеслава Болеславовна, а что значит слово „перманентный?“», «А что такое рефлексия?» Вячеслава Болеславовна не догадывалась, что я подлизываюсь, она радовалась, что в классе нашелся чудесный мальчик, сердце которого вопреки всему открыто к познанию. Объясняла с увлечением и даже благодарностью. А я кивал, кивал головой, пожирая ее преданными глазами, жертвуя переменкой, Китом, иногда обедом... С литературой было легко — я любил ее. Разумеется, не «Молодую гвардию», из которой смог осилить лишь несколько страниц, не «Разгром» Фадеева, и не революционные стихи, которые воспринимал с тем же фаталистическим равнодушием, что и кумачевые плакаты с призывами на домах. Я обожал Марка Твена и знал «Приключения Тома Сойера» почти наизусть, читал запоем, даже по ночам, под одеялом, с фонариком Жюль Верна и Дюма, Конан Дойля и Герберта Уэллса, рано прочитал «Тихий Дон» Михаила Шолохова и сразу горячо влюбился в отважных казаков, как в свое время в спартанцев, а потом и в викингов.
Труднее было с учительницей алгебры и геометрии по прозвищу Турок. Это была флегматичная особа с пухлыми щечками, похожая на хомяка. Дополнительное сходство придавала ее привычка грызть сухой горох во время урока, который она машинально доставала из боковых карманчиков своей кофты и закинув в рот, с хрустом раскалывала крепкими мелкими зубками. Мои вопросы после урока она слушала неприязненно, потому что я пожирал ее свободное время. Объяснения давала неохотно и куцо, но с меня и этого было довольно.
Учительница истории, напротив, отвечала с азартом, поскольку я высказывал недоверие некоторым важным фактам европейской истории, и мы препирались с ней порой до звонка.
Китыч никак не мог понять, на фига мне все это было нужно.
— Не надоело? — спрашивал он, видя мое красное, потное лицо после изматывающего спора с физичкой. — Нива новый фокус показывал, я тебя ждал-ждал...
— Ты видел, как Софья к нам изменилась? Видел, что стала улыбаться?
— Ну, видел, — неуверенно отвечал Кит.
— Думаешь, просто так?
— Не знаю, Микки.
— Я, как последний мудак, корчусь на сковородке, а ты спасибо не скажешь!
Галина Ивановна, учительница химии, наш новый классный руководитель была доброй. Обычно это слово разбавляют множеством уточнений и дополнений, словно боятся, чтоб не вышло слишком сладко, но я обойдусь одним словом. Это была простая добрая русская женщина, которая утешила, омыла от уныния, ободрила на своем веку множество мальчишеских и девчоночьих сердец и сердечек. Она видела нас насквозь, но никогда не подавала виду. Мы были для нее теми, какими хотели казаться, но при этом она была единственная, с кем мне не хотелось ломаться. Зачем ломаться с добрым человеком? Все равно любит! Морализаторство ей было чуждо. Она лишь давала совет, поправляла острые выпирающие углы — всегда с сочувствием, всегда доброжелательно, не обидно.
