Сколько себя помню в 268-й школе, я всегда старался заслужить похвалу. Валентина Сергеевна умела разжигать мальчишеское самолюбие, ранив его, порой жестоко. Ей больше подошла бы роль тренера, который натаскивает спортсмена на решающий бой. Галина Ивановна на бой не звала и похоть соперничества не разжигала, а врачевала душевную боль по-матерински нежно и мудро. Я заметил, что даже отпетые хулиганы, вроде Пифа и Константинова, слушались Галину Ивановну без всякого принуждения. Она не повышала голос, не приказывала, но слушаться ее было легко, а обижать зазорно. Я уверен, именно Галина Ивановна спасла многих из нас (мальчишек особенно) от преждевременного и неизбежного (увы!) падения.
Для меня не стоит вопрос, какая педагогика лучше — я просто сменил жесткое колючее ложе на теплую и мягкую постель и хорошенько выспался. Спасибо Вам, Галина Ивановна!
В седьмом классе количество космонавтов, летчиков и капитанов дальнего плаванья резко сократилось. Мальчишки-плохиши и троечники теперь разумно выбирали свою судьбу. Конечно — 90-е ПТУ! Потому что рядом, две остановки от дома. На кого там учат? А хрен его знает! Учат на кого-то! К этому времени моя уверенность в том, что я стану майором КГБ пошатнулась. И виной тому стала новая цель — я решил, что стану Олимпийским чемпионом! По лыжам.
Спорт буквально спас меня — от улицы, которая год от года становилась взрослее, а значит опаснее и грязнее.
Птенцы улицы Народной подросли. Драки стали жестокими. Милицейские патрули усилились курсантами военных училищ, а потом и моряками Балтийского флота. Выглядело внушительно, как после революции в 17-м году.
Собираясь в магазин, хлипкие подростки предусмотрительно прятали бумажные деньги в носки, а в карманах носили мелочь, которой можно было в случае чего откупиться от гопников. В ту пору мелкий разбой за преступление вообще не считался. Ну дали в репу, ну отняли рубль, так не болтайся вечером по дворам! Возле школ после занятий, особенно накануне праздников, выстраивались разбойничьи кордоны. Первый блокировал парадный выход и собирал сливки с богатеньких и кротких, второй, как правило, находился за углом школы и добирал, что осталось, третий вытряхивал из карманов бедняков семечки и спички...
Менялись игры, менялись нравы. Жестокость неумолимо становилась добродетелью в пацанской среде, хотя и вызывала еще отвращение. Осенью, на ноябрьские праздники, зарезали ученика восьмого класса, которого я часто видел на школьном крыльце с сигаретой. Ударили ножом в горло. Хоронили пацана под музыку и рыдания и вопли родных и родственников. К школе процессию не пустили. Убийцу нашли. Пьяный пэтэушник куражился во хмелю, финку времен войны стащил у деда, вообразил себя крутым десантником. Порезали в пьяной драке еще двух бедолаг, правда не сильно. Рассказывали об этом вечерами, в компаниях с чувством гордости за родную улицу.
Жлобство становилось национальной проблемой. Первые навыки грубого поведения мальчик из простой семьи получал во дворе. Во дворе же рождались и утверждались жесткие пацанские понятия: нельзя хныкать, нельзя проявлять нежные чувства, нельзя деликатничать, нельзя умничать, нельзя обнаруживать возвышенные мысли, категорически нельзя «стучать» (страшное преступление!), нельзя ни под каким предлогом становиться на сторону взрослых, учителей и ментов, нельзя смотреть балет по телевизору и — не дай Бог — слушать классическую музыку, нельзя любить девчонку романтической любовью, нельзя быть добрым, нельзя быть жадным, врать можно только взрослым, ругаться матом обязательно, набить кому-нибудь морду желательно...
Таким образом, получив необходимые представления о настоящей жизни, мальчик из простой семьи поступал в ПТУ. Тут старшие товарищи довершали образование. Мальчик быстро учился пить любимый всей страной портвейн, курить, грубить и нарушать порядок. В армии командиры выбивали из пацана остатки сентиментальной чепухи и жалости, и на гражданку возвращался законченный жлоб, готовый завершить свое образование в колонии общего режима по специальности «206 статья, часть два» (злостное хулиганство). Перевоспитать жлоба государству было не под силу. Получалось только у верной жены, которая рожала после свадьбы двух детей и была физически способна спустить с лестницы загулявших дружков супруга.
Впрочем, я слегка отвлекся.
В апреле «залетела» Ленка Везушко. Симпатичная девчонка польских кровей, отличница, радость учителей и гордость родителей, учудила по полной программе... Я помнил ее с третьего класса, однажды в школьном походе мы даже подружились, ну, то есть я помог ей выбраться из глубокой канавы, а потом весь вечер чувствовал себя героем. Ленка могла запросто взять мальчика под руку на перемене и при этом без всякой задней мысли: как будто это было в порядке вещей в нашем диком королевстве! В ней была то ли врожденная, то ли воспитанная родителями непринужденность, которая делала ее почти иностранкой в девчачьей среде, где принято было манерничать, задаваться, оскорбляться и злословить.
