— Да нет, скорее редактирую, — отвечал я, с удивлением замечая, что начинаю жалко оправдываться.
— Ну, это одно и тоже. Ты же всегда хотел стать этим... писателем. Знаешь, почему у евреев носы большие?
— Нет, а почему?
— Потому что нюх на деньги развит! Ха-ха!
— Ну, а ты как? — попытался настроиться я на сентиментальный, ностальгический лад. — А помнишь...
— Анекдот знаешь? Новый русский в ресторане упал мордой в тарелку с красной икрой, поднимает голову и говорит: «Жизнь удалась!»
— Да, о времена, о нравы... А помнишь...
— Ты у меня дома был? В Бернгардовке? Приезжай, крокодила покажу. Валька был, помнишь его? Без работы сидит, дятел. Фотограф. Мы тут с ним маленько поураганили. Денька три. Слушай, я сейчас на Крестовский еду. Поехали со мной?
— Зачем? Я же на работе!
— Посмотришь, как я в теннис играю. У меня ракетка в машине. Видел мою тачку? Посмотри.
Я выглянул в окно. Машина в представлении не нуждалась. Огромный джип распирал пространство с наглостью, сопоставимой с его владельцем.
— Видал? Четыреста «лошадок»! Поехали!
— Да зачем, Господи?!
Этот вопрос как-то не приходил Сергею Петровичу в голову.
— Посмотришь, как я играю.
— А потом?
— Поедешь домой. Или прогуляешься, откуда я знаю!
— Мне работать надо!
— Мы тут взяли одну на работу, адвоката, зарплата — пятьсот долларов, прикинь?
Убедившись, что я не сражен суммой, Серега задумался, что бы еще сказать.
— Николу нашего помнишь? — спросил он и его голос чуть потеплел.
— Помню, конечно.
— Был у него недавно, в лесопарк ездил. Поураганили с ним маленько. Он теперь совсем переехал на базу из города, прикинь?
— А помнишь...
— А чего в городе делать? Я вон тоже за город подался. Индивидуальный проект! Архитектор из «Мухи», все дела!
— Ты «Макаровку»-то закончил?
— С дуба упал? Чтоб потом в этом железном гробу, под водой... Я себя не на помойке нашел.
— А я вот, помнишь, в КГБ хотел работать...
— Комитетчикам мы платим. Без этого никак. Дорого нам обходятся, суки!
— Как твоя деревня?
— Какая деревня?
— Ну... твоя? На Псковщине? Пека у тебя там был еще какой-то?
— Пека? Ехал Пека через реку! А? Видишь, я тоже сочиняю! Ну, ладно братан. Не хочешь — как хочешь. Я поехал. У меня партнер по теннису — полковник, прикинь? Не любит, когда опаздывают.
Он ушел. Так же стремительно, как и появился, оставив в кабинете резкий запах одеколона.
Я сидел минут пять в кресле и не мог понять, что это было. Ощущение униженности, которую невозможно было стереть, как прилипшую к заднице жвачку, преследовало меня до вечера.
Заглянула Анька, корреспондентка.
— Миша, а кто это был?
— Мой друг. Бывший. По спорту.
— Я так и поняла, что спортсмен. Наглый... Меня за город приглашал. В какую-то Бер...бернгардовку.
Мы встречались с Серегой еще несколько раз, когда карикатурная спесь, как первый загар, сошла с него после первых неудач и житейских бед, но, конечно, ни о каком сближении не могло уже быть и речи. Товарища его по бизнесу, с которым они клялись на крови быть вместе до гроба, убили; жена ушла, не вытерпев запредельного жлобства. Я узнал, между прочим, что из мореходки он ушел сам, с третьего курса.
Откуда это взялось? Не знаю. Когда, почему? Но так тоже бывает. Кто-то вынул прежнюю, нежную и романтическую, душу и засунул в тело новую — пещерного человека, дорвавшегося до мясной лавки. Но того, прежнего, Серегу я помню, и буду любить всегда. Хороший был пацан. Смелый. Предприимчивый. Смеялся очень заразительно.
Зато в то лето в спортивном лагере я сблизился с Коноваловым Сашкой — маленьким смешливым чернявым пареньком, который учился к тому же в одном со мной классе. Сашка имел бесценный талант — он умел слушать и любил думать. А меня просто распирало в то время от мыслей. Они обрушились на меня в десятом классе, как лавина.
Главное открытие заключалось в том, что нас всех безжалостно обманывают. Мир устроен не так. Как? Об этом мы и вели жаркие споры с Коновалычем. Вернее, я вещал, а Коновалыч слушал. У меня тогда возникла идея, захватившая меня целиком. Суть ее в следующем. Земля — живое существо, солнечная система — тоже. Но и Солнечная система всего лишь клетка более сложного организма — Галактики. Но и Галактика всего лишь живая клетка Метагалактики. А та в свою очередь... и так далее. Словом — Космос — живое существо с исполинской мощью интеллекта и непостижимо-важными задачами, звезды и галактики его нейроны, а мы, люди, — молекулы нейронов. Эта была моя первая попытка пробиться к Богу через ядовитый ил марксистско-ленинского мировоззрения, которое чем дальше, тем сильнее угнетало меня своей абсолютной бессмысленностью.
Отлично помню, как поздним вечером в апреле, отложив велосипеды, мы сидели с Сашкой в поле и, открыв рот, смотрели в темно-синее небо.
— А там, там, — я тыкал рукой вверх, — таких, как мы, миллиарды. Кто знает, может быть, мы торчим в середине чьей-то башки, которая сейчас думает, думает... О чем? Вот вопрос.
— Я думаю, он задает себе такой же вопрос: «Кто я? Зачем я?»
— Значит над ним есть кто-то еще и он знает ответ.
