Каинист не верит в благородство. Благородный человек раздражает его, потому как рушит его цельное крепкое мировоззрение. Поэтому он будет неутомимо разоблачать любой бескорыстный помысел, честный поступок, романтический порыв, выискивая в них подлую низкую подоплеку. Для него нет ничего слаще горького разочарование идеалиста, с ужасом и содроганием столкнувшегося с черной изнанкой жизни. «А что я тебе говорил?! Все говно в этом мире, кроме мочи!». Лютая зависть сопровождает каиниста всю жизнь. Она не утоляется ни богатством, ни славой, ни признанием. В похвалах он услышит зависть, в помощи и поддержке — корысть или злой умысел, в признании — раболепство и лицемерие. Каинист изначально груб и остается грубым даже, когда получает блестящее воспитание. Груба его холодная натура, которая не подвластна теплым лучам сочувствия, милосердия и сострадания. Он гордится своей хладнокровностью. Своей безжалостностью. Своим «честным» взглядом на вещи. Выбирая между уважением и страхом в отношениях с людьми, он всегда выбирает страх, как самое надежное средство завоевать авторитет. При наличии соответствующих способностей, каинист прекрасно чувствует себя в бизнесе и политике и преуспевает до тех пор, пока не натолкнется на хищника большего размера и свирепости. При отсутствии способностей каинист превращается в мелкого грызуна, главная цель которого оставлять свои какашки повсюду и наблюдать из угла, как их убирают добрые люди.
Каинист не обязательно атеист, хотя от истинной веры далек. Он не то чтобы не верит в загробный мир, но, скорее, верит, что и потусторонний, если он есть, устроен так же, как и этот, падший. То есть все продается и все покупается. И если вас не пускают в рай, значит, вы вовремя не предложили взятку. Например, не пожертвовали достаточно денег на строительство церкви.
Каинист не верит в грех, не верит в такие слова, как искупление или жертва. Звуки высших сфер недоступна его уху и сердцу. Он не сентиментален. Соловьиные трели, скорее, будут мешать ему спать, нежели пробуждать сладкие грезы. Чужое счастье его ранит, даже если оно ничем ему не угрожает — это просто свойство его натуры: счастье инородно, непонятно, это то, чего у него нет и не было, значит надо его загасить. Чужое несчастье, напротив, утешает каиниста, он видит, что «все говно, кроме мочи».
Больше всего на свете каинист ненавидит вопрос «зачем ты живешь?» Лучше не задавать его. Лучше спросите его, где он отдыхал прошлым летом или сколько комнат в его загородном доме. Разумеется, если это богатый каинист. Бедный разозлится. Не трудно догадаться, что каинист легко уверует в теорию эволюции и не потому, что она безупречно убедительна, а потому что обезьяна близка каинисту по духу. Человек, который всю жизнь доказывает себе и остальным, что «все говно, кроме мочи», находит в обезьяне верного союзника. Обезьяна глумится над человеком, когда подражает ему, что приводит низкую душу в восторг! Свои собственные проделки теперь выглядят невинными, преступления подлежат оправданию, подлость получает права законности.
Отличить каиниста несложно. Если после общения с ним вам тяжко на сердце (словно из лужи грязной попил, по словам друга) — это верный знак. Других знаков не ищите, лучше идите своей дорогой, благо она широка и потомков Авеля на ней найдется не мало. По плодам найдете их.
Мы еще внешне оставались товарищами с Серегой, но в то лето оттолкнулись друг от друга, и стремнина жизни увлекла каждого своим путем. Редкие наши встречи в дальнейшем всегда сопровождались дикой пьянкой и непотребством. У Сереги появились новые друзья, которые молчали даже в сильном опьянении; в их лицах читался опыт, который меня отпугивал. Сам Серега за несколько лет покрупнел, как и все спортсмены, закончившие тренировки, и ожесточился. Его серьезно били несколько раз за жульнические фокусы возле «Альбатроса», он даже лежал в больнице. Зато ездил на «шестерке» темно-синего цвета, одевался в самую модную «фирму», что не мешало ему по случаю раздеть пьяненького, заснувшего на скамейке возле его парадной: «Одни ботинки — сороковник! Не пропадать же добру».
А потом случилась Великая Капиталистическая Перестройка и мы потеряли друг друга надолго.
Встретились в девяностые, жарким летним днем. В ту пору я был главным редактором объединенной редакции газет «Комсомольская правда в Санкт-Петербурге» и «Петербург-Экспресс», и сидел на третьем этаже на улице Декабристов, дом 35.
Дверь распахнулась и в кабинет ввалился плотный высокий мужик в шортах и спортивной майке. Весь вид его свидетельствовал о несокрушимой мощи и достатке. Он напоминал спортсмена на дистанции, который остановился на минутку лишь затем, чтобы черкануть автограф для фанатов и бежать дальше.
Тем не менее мы обнялись.
— Ну? Ты? Здесь? Вижу! — отрывисто бросал бывший Серега, ныне Сергей Петрович, владелец какого-то прибыльного бизнеса, красавицы жены и загородного дома в Бернгардовке.
— Здесь, — растерянно сказал я.
Серега, виноват Сергей Петрович, обвел кабинет взглядом, и я понял, что он не впечатлен.
— Все пишешь?
