Самое близкое вдохновению слово — счастье! Счастье всегда неожиданно и своевольно распахивает окна и двери и врывается в душу весенним ветром, выметая вон застоявшиеся мысли и образы, увлекая мысль к Богу, а Он, как известно, сочувствует творчеству, поскольку сам Творец. Кто испытал это чувство — навсегда раб его. Кто потерял — несчастнейший из смертных. Эта ночь стала роковой. Еще вечером я был седовласым майором КГБ, а утром стал седовласым Писателем. Навсегда. Еще накануне я изучал правила приема на юридический факультет ЛГУ, а теперь искал учебное заведение, где учат волшебному мастерству писательства. Ближайшее и единственное было в Москве, но в Ленинграде был факультет журналистики, и я сделал свой выбор в его пользу.
О писательской стезе я знал немногим больше, чем об органах контрразведки. Мой прототип, майор КГБ, представлялся мне усталым мужчиной, который задумчиво глядит из окна своего кабинета в Большом доме на залитый дождем Литейный проспект. Уже ночь. В Большом доме в гулких коридорах пусто, лишь на вахте дежурит молоденький постовой. А майор все стоит, смотрит на осенний дождь и думает, думает о последней перехваченной шифровке, рассеяно вертя в пальцах сигарету и не решаясь закурить, потому что дал слово жене бросить. «Брать или подождать с арестом?» Сцена эта завораживала меня несколько лет. Но вот пришла другая. На завалинке, сгорбившись, в рыжей фуфайке, сидит седовласый писатель, который только что закончил свой роман-эпопею, равную по силе «Тихому Дону». Еще никто не знает об этом. Еще соседка Нюра запросто обращается к нему на «ты» с бабскими пустяками. Ну и хорошо! Еще придет время, когда наступит усталость от бесконечных интервью, поздравлений, застолий, а теперь он может всласть пообщаться с простыми людьми, которых так любил всю жизнь и которых ему будет так не хватать в столичной кутерьме.
Тоже неплохо?
Но майорские погоны еще нужно было заслужить, а писательский наркотик уже торкнул.
Мне, к тому же, повезло, наконец, в десятом классе с учительницей литературы. Это к вопросу о роли Учителя в человеческой судьбе.
Майя Михайловна, полная седая дама лет за пятьдесят, с лицом озорной девчонки, в круглых огромных очках, за которыми восторженно хлопали серые глаза, буквально ворвалась в наш класс со звонком. Бросив сумку на учительский стол, она села верхом на пустовавшую первую парту и весело оглядела нас.
— Ну что, мои дорогие троглодиты, будем знакомиться. Я хочу, чтобы каждый встал, назвал себя и сказал, какой писатель у него любимый. А я сделаю выводы, просекаете, о чем я? Начали!
Мы заулыбались. Началось соревнование в остроумии. Кто-то назвал «Колобка», кто-то «Трех поросят». Девчонки, наоборот, щеголяли знанием поэтов Серебряного века и европейцев, типа Ремарка. Я честно назвал Шолохова и Джек Лондона.
— «Тихий Дон» и «Мартин Иден», — уточнил я. — И «Морской волк».
— А кто тебе больше по душе — Хэмфри Ван Вейден или Волк Ларсен? — спросила Майя (практически сразу мы все стали ее так называть).
— Волк Ларсен! — сорвавшимся от волнения голосом ответил я.
Впервые за три года я изменил своему выстраданному конформизму. Опять пошел в атаку на реальность. Но врать Майе было невозможно! Она не просто верила каждому слову, она ценила это слово, она играла с ним, как проголодавшийся человек, который подбрасывает горячую печеную картошку в ладошках, предвкушая ее чудесный вкус и аромат. Вступая в спор, она словно ожидала и хотела, чтоб ее переубедили! Извольте, вам слово! Ах, не можете?! Представляете, что чувствует мужчина, когда женщина, распахнув ноги, спрашивает в гневе: «Не можешь?!»
— Волк Ларсе-е-ен! — протянула она не то с удивлением, не то с восхищением. — Сильная личность. Красавец! Силач! И даже умница. Интересный выбор. Обязательно поговорим с тобой о нем.
В Майю влюбились все. Плохие оценки она не ставила, хорошими не разбрасывалась. В учебник, похоже, не заглядывала, в методички, уверен, тоже. Поговаривали, что ее привела директор школы, они были подругами. На уроке Майя, если не сидела верхом на парте, то бегала по рядам, жестикулируя руками. Вместе с девчачьим лицом она унаследовала и тонкий девчачий голос.
— В Печорина невозможно не влюбиться! Он — демон! Искуситель! Кстати! Печориных полно и в наши дни. Представьте, моя подруга влюбилась в Печорина в институте. И он был из деревни, можете себе представить? А она из интеллигентной ленинградской семьи. Зачитывалась Пастернаком, не вылезала из Эрмитажа... А он на лекцию мог прийти в кирзовых сапогах и тельняшке. Но врать не буду — красавец! Умен. Смел. Честолюбив! Честолюбие и было причиной его бесконечных любовных упражнений. А ну-ка, девочки, давайте внимательно посмотрим на наших мальчиков: есть ли среди них Печорин? Ау! Печорин, где вы?
Некоторые взоры, в том числе и приятные, обратились ко мне, другие к Мишке Красильникову. Рыстов высокомерно сложил на груди руки. Мальчишки вообще заволновались.
— Оленька, ты хочешь что-то сказать?
