— Майя Михайловна, по-моему, мальчишки все не против поиграть в Печорина. Ходят, задрав нос... а сами из себя ничего не представляют.
— Ого! — забурлили мальчишки.
— А сами-то!
— Воображалы!
— Можно подумать сама — княжна Мери!
— Аристократка!
Оля с торжеством и презрением смотрела на этот бунт.
— Я может быть и не аристократка, а вот ты Сиваков — дремучий лапоть!
— А я в Печорины и не хочу! Он урод!
— Я вот одного не понимаю, — задумчиво молвила Майя, — а зачем Печорину, мужчине вообще, нужны женщины? Много женщин?
— Ну-у-у, — загудел класс, — кто ж его знает...
— Бабник!
— Похоть!
— Кобель! (ха-ха-ха!)
— А, по-моему, — это опять все та же Оля, — у него были комплексы, Майя Михайловна. Его обижали в детстве, вот он и мстил. Но признаться в этом не мог. Поэтому и придумывал романтические образы...
Эта Ольга мне здорово нравилась, если честно. Красивая была, но уж больно дерзкая. Я бы ее соблазнил, если б был Печориным. Только вряд ли, думаю, после этого я бы ее бросил.
Моя любовь к Волку Ларсену в то время была несколько невротичной и какой-то женской. Меня восхищала его сила, смелость и даже грубость, но я хотел, чтобы со мной он был нежен и добр. Мне хотелось спасти его теплом своей дружбы, распахнуть его сердце врачующему свету своим благородством и бескорыстной любовью. Я хотел, чтобы он уважал и восхищался мной. Для этого я совершал в своих фантазиях подвиги. Для этого спасал его самого от смерти и врагов. Об этом трудно было рассказать Майе, но она, кажется, и так поняла меня, когда — как и обещала — осталась со мной поле урока, чтобы поговорить.
— Мишаня, я тебя ни в чем не буду переубеждать. Ты еще встретишь Волка Ларсена в своей жизни. Встретишь и ужаснешься. В настоящей жизни они не столь привлекательны, как у Джека Лондона. И не столь умны. Знаешь, давным-давно один английский судья вынес смертный приговор знаменитому пирату, а в заключение сказал: «Я знал, сэр, что вы большой злодей, но я не знал, что вы еще и большой дурак».
Я запомнил и еще одну мудрость, которую заложила мне в голову Майя Михайловна в том разговоре: «Миша, избегай делать гадости! Гадость, как вредная еда. Иногда вкусно. Иногда очень хочется что-нибудь солененького, перченого. Но вредная еда накапливается в организме и с возрастом убивает его. Так и гадости, накапливаются в душе и отравляют жизнь, убивая счастье!»
Господь послал Вас, Майя Михайловна! В самое нужное время! Вы были настоящим Учителем! Равви! Теперь я понимаю, почему Оксфорд и Кембридж дерут большие деньги за обучение. Их преподаватели стоят дорого. Иначе и быть не должно. Хороший учитель стоит гораздо больше, чем самый дорогой автомобиль!
Я до сих пор считаю, что в жизни каждого человека главным транспортным узлом, из которого выходит вся его дальнейшая судьба, является учебное заведение после школы. Не только профессия и карьера, но и друзья, семья, образ жизни и мыслей — все, все, все! — определяет вуз техникум или ПТУ. Это самый главный, самый ответственный выбор в жизни.
Я выбрал факультет журналистики ЛГУ. В июне прошли выпускные экзамены в школе. Готовился я к ним в полном соответствие с новой Программой Жизни, которую принял после шестого класса. Перед каждым экзаменом я вручал учительнице разрисованный лист бумаги, на нем красивым почерком были выведены мои стихи. Признание в любви. К учительнице. К предмету. К школе. Иногда к советской стране. Сейчас мне трудно в это поверить, стыдно представить, но — было, было! Стихи были чудовищно сентиментальные, пафосные, масляно-лживые, я сочинял их по утрам, на свежую голову и вручал каждой учительнице за день до экзамена, чтоб ее успело пронять за ночь. Не знаю, сработал ли метод или просто я хорошо подготовился, но все экзамены я сдавал на отлично. Я был любим. Выходил к доске и меня встречали улыбками: «Давай, Мишаня! Мы тебя любим!» Я улыбался в ответ: «Знаю, что любите. И я вас люблю! Только вот волнуюсь немного!» Пять баллов!
Эх, Мишаня, Мишанюшка...
На выпускном вечере я здорово надрался с Коноваловым. Сначала мы вмазали по два стакана портвейна в детском садике. Остальное поместилось в резиновую литровую грелку, которую я пронес в школу сквозь бдительные кордоны учителей и родителей под ремнем на животе, а потом спрятал на четвертом этаже под батареей.
Девчонок наших было не узнать! Каждая вторая была Наташей Ростовой на первом бале — огромные счастливо сияющие глаза, алые от возбуждения щеки, волнующая грация принцесс... Некрасивых не было. Но самой блистательной, конечно, была Ольга. Мне понадобилось еще дважды подняться на четвертый этаж и порядочно отхлебнуть из грелки пропахшего резиной вермута, чтоб набраться смелости и пригласить ее на танец. Ольга торжествовала, но недолго. Меня «штормило», я больно наступил ей на красивую туфельку и нес в ухо такую непотребную чушь, что она, вдруг, отпихнула меня от груди и возмущенно сказала.
— Ты спятил?! Что ты мелишь?
Кажется, я предлагал ей уединиться в туалете. Причем в женском. «Тебе будет приятно!»
