Из нашего класса немногие «вышли в люди». Сыто устроились двое — один стал официантом в «Ласточке», другой в «Баку». На встречи одноклассников они приезжали на «Жигулях», разумеется в новеньких, американских джинсах и кроссовках «Адидас», говорили скупо и снисходительно, всегда куда-то спешили, поглядывая на дорогие часы, так чтоб всем было видно, что дорогие. Им было с нами скучно и «понарошку», напоказ, и на самом деле. Мы барахтались, как дети возле своей песочницы, а они занимались делом. «А помнишь? А помнишь? А помнишь?!» — приставал Родик к Истомину (бар «Баку», на минуточку!), который брезгливо снимал его руку со своего колена, прикрытого дорогой американской материей.
— Да не помню я ничего! — наконец раздраженно отвечал Истомин. — Я и тебя не помню, мудило ты гороховое! Как тебя зовут?
«Гороховое мудило» широко открывал рот от изумления, потом до него доходило.
— Шутишь? Хе-хе! А помнишь, как я тебе контрольную решал...
— Помню, как ты у меня «Мальборо» клянчил. Слышал, ты женился? Настрогал уже кого-нибудь?
— Девочка Наташа.
— Во-во, плоди нищету. Да убери ты свою руку потную с колена! От тебя разит одеколоном, как от помойки. «Тройной» небось? Лучше бы выпил.
На Истомина из угла, с тоской поглядывает Петрова, за которой он бегал когда-то. Безуспешно, потому что был троечником и невеждой, а Петрова отличницей. К тому же она с детства была вся в искусстве. Теперь Петрова замужем за руководителем молодежного студенческого театра Чапыгиным. Поговаривают, что он бьет ее и живет на деньги ее родителей. Похоже, что Истомин ради Петровой и приезжает на эти встречи. Он прекрасно замечает ее глаза, исполненные раскаянья и муки и наслаждается торжеством. Несколько раз они выходят вместе покурить, возвращаясь каждый садится на свое место, но у Петровой все ниже опускаются плечи, а у Истомина все выше задирается выбритый подбородок, спрыснутый английским одеколоном.
Здравствуй, взрослая жизнь, черт бы тебя побрал!
На первый экзамен в университете — сочинение — я опоздал, к тому же пришел без ручки. Высокий лысый дядька в черном строгом костюме и лицом, словно сделанным из пожелтевшей слоновой кости (Автономыч, как его уважительно называли, замдекана), сделал мне выговор, но ручку отыскал и нашел мне место. Я выбрал тему «Почему я решил стать журналистом?»
Готовился я к экзаменам своеобразно. Мы с Коноваловым Сашкой сразу после школьных выпускных отправились в путешествие в Крым — на товарных поездах. С собой я забрал учебник по русскому языку.
Родителям сказали, что идем в поход по Ленинградской области вместе с учителем физики.
Некоторый опыт перемещения на товарниках у нас с Сашкой уже был. Главное тут найти подходящий вагон типа «башмак» (открытый сверху, но с бортами), желательно с грузом, не представляющим ценности (чтоб охрана не проверяла). Но для начала нужно найти правильный состав. Первая попытка добраться до Москвы от станции «Сортировочная» была неудачна. Сверившись с картой, мы через полсотни километров поняли, что едем на север. Пришлось возвращаться на электричке. На этот раз мы, отыскав состав «под парами», подошли к машинисту и спросили: «Куда путь держите? Не в Москву ли?» «В Москву», — ответил молодой машинист, улыбаясь. Кажется, он все понял.
На подмосковную сортировочную мы прибыли рано утром. Ночью я стоял на каком-то деревянном ящике, смотрел на пробегающие в сумерках поля и перелески, и в моей душе вместе с ритмичным грохотом и лязгом колес счастливым набатом звучал Гимн новой необыкновенной жизни! Она уже началась!
Путешествие было ошеломляющим! До Крыма мы добирались четыре дня. От Москвы до Тулы, от Тулы до Орла, от Орла до Курска... После Москвы, до которой мы докатились почти без остановок, каждые двести километров на сортировочных приходилось менять состав, иначе можно было застрять на станции надолго. Мы быстро набирались опыта. За минуту собирали рюкзаки, выпрыгивали из вагона, находили сформированный состав, который уже стоял «под парами» на старте, дожидаясь сигнала светофора, уточняли у машиниста в окошке маршрут (все машинисты улыбались почему-то), бежали вдоль вагонов в поисках подходящего, запрыгивали с вещами и деловито раскладывали утварь — спальные мешки, еду, керосиновый «Шмель». Хорошо, если подфартило и в вагоне были удобные деревянные ящики или доски, но иногда приходилось спать и на трубах крупного калибра, скатываясь с них ночью, то в одну, то в другую сторону. Случалось и сидеть, зажатыми между ящиков, и стоять на швеллере или других железяках, обмазанных солидолом. Всякое было...
