Впрочем, об этом ли я думал, когда вышел на площадь перед истфаком и полной грудью вдохнул теплый августовский воздух? Нет, конечно.
Я думал о Нобелевской премии, которую получу за гениальный роман, о светло-бежевой «Волге», которую куплю на гонорар и на которой поеду отдыхать в свой загородный дом на берегу озера, о красавице жене, о странах и континентах, которые непременно увижу!
Интересно я отпраздновал свое поступление в университет. Несмотря на протесты матери, я достал с чердака палатку, загрузил в рюкзак свежую телячью печенку, две бутылки портвейна и мы с Китычем отправились ночевать в лес. Душа требовала свободы! До полуночи мы жгли костер, выпивали и яростно спорили о будущем, которое обещало какие-то необыкновенные дары!
— Через год закончу роман, — хвастался я. — Хочешь — посвящу тебе? Войдешь в историю?
— Хочу.
— Ты будешь великим ювелиром! — говорил я горячо другу (Кит заканчивал с моей подачи одиннадцатое художественное училище по специальности «ювелир»). — Согласен? Ну?!
— Согласен. Мы пока с латунью работаем, на конвейере... хочешь, крест православный тебе смастерю? С изумрудами и сапфирами? У меня целая коробка их?
— Хочу!
Два дурака сидят у костра и врут, врут, захлебываясь от избытка щенячьих сил, от жгучего предчувствия необыкновенной радости. Они хотят счастья! Бог смотрит на них и думает: «Дать? Не дать?» Дашь — обнаглеют совсем, не дашь — жалко. Глупые, доверчивые, идут по наклонной дорожке... Хвастунишки. Но — не злые. Пожалуй, дам.
Волшебная ночь! Необыкновенная ночь. Именно такой и должна быть первая ночь студента ЛГУ.
Помнится, директор десятилетки, которая прочла мою характеристику из 513-й восьмилетней школы, весело покачала головой.
— Ну, прямо хоть в космос посылай! В любимчиках ходил? Ничего, мы тебя выведем на чистую воду!
В приемной комиссии факультета, ознакомившись с моей характеристикой (497-я школа, десятилетка), мне сказали приблизительно следующее.
— У вас мама в этой школе случайно не работает? Нет? Такое чувство словно мама писала про любимое дитя.
Работала моя Программа жизни, которую я принял в седьмом классе. Всем нравится. Конечно, иногда, как в случае со стихами «любимым учителям» к экзаменам, я переслащивал, но все равно срабатывало! Лесть она и в Африке лесть! Я был уверен, что сработает и в университете.
У меня была белозубая, как говорят американцы, «на сто долларов» улыбка, простой, добрый и веселый нрав, я был высокий, симпатичный, спортивный... ну, что вам еще, хороняки, надо?
Не сработало. Я шагнул во взрослый мир и сразу почувствовал его холодок на спине. Таких вот белозубых хитрожопых льстецов тут раскусывали на раз. Тут все было всерьез.
На Народной и в школе мы относились к идеологии и к комсомольской работе, как к дурацкой, но вынужденной обязанности. Это были забавы взрослых, в которых мы участвовали с веселой иронией и смехом, как актеры школьной самодеятельности в «серьезном» спектакле. О Брежневе мы говорили только с улыбкой, о коммунизме с комической торжественностью, на субботник приходили, как на дискотеку.
В университете я увидел «настоящих» комсомольцев и заробел. Некоторые были даже слишком настоящими. Не забыть мне Гену из Тамбова, который опоздал родиться лет так на пятьдесят. Сухопарый, горбоносый, смуглый, стремительный и порывистый, он выглядел так, словно вывалился из троцкистского плаката двадцатых годов и сразу ринулся в атаку. Мы познакомились случайно, в первые же дни, когда я искал на курсе товарищей или друзей, как повезет. Шли с ним вместе к метро Василеостровская дворами после занятий.
— А у тебя есть кумиры? — спросил он вдруг.
Я чуть было не брякнул, что тащусь от Риччи Блэкмора и Яна Гилана, но он перебил меня.
— Мой кумир — Че Гевара!
— А кто это? — растерянно спросил я.
Он остановился и вперил в меня недоуменный взгляд.
— Что-что? Ты не знаешь Че Гевару? Товарища Че?! Ты шутишь! Откуда ты свалился, товарищ? С Луны что ли?
Я включил свое привычное белозубое обаяние.
— Деревенское детство, деревянные игрушки! Житие мое!
— Товарищ Че! Герой Кубы! Герой всей Латинской Америки! Лучший друг Фиделя Кастро! Да его весь мир знает! Ну, стыдуха... Ладно, я тебе дам книжку почитать... Только будь с ней осторожен!
— Да, да, да, — бормотал я, с ужасом думая о том, что было бы, проговорись я про Блэкмора и Гилана.
Не могу не вспомнить и другой разговор, в связи с этим, с барышней по фамилии Гаген, которая олицетворяла на курсе продвинутую ленинградскую интеллигенцию. Как-то в коридоре мы заговорили с ней о музыке и она, восторженно закатив глаза, призналась, что без ума от Окуджавы.
— А кто это? — невинно спросил я и тут же отпрянул от ее убийственного взгляда.
— В смысле? Погоди-погоди... Ты что же, хочешь сказать, что не знаешь, кто такой Окуджава? Никогда не слышал о нем?
— Ну, — развел я руками, — слыхать -то слышал, так кое-что... Но видеть не пришлось.
— Иванов, ты правда из Ленинграда? Не из Усть-Ужопинска, нет? Ты как сюда попал, милый?
