Я больше не могла слушать всю эту чепуху и вслед за Робертом ушла в гостиную, а за мною медленно, один за другим, – ты, Ребекка и Арьян. Роберт сдержал слово – пробыл лишь час, и если б мальчишки не кинулись в слезы, когда он наконец ушел, это был бы совершенно приятный визит.
Только позже тем вечером, когда я уже засыпала, на ум мне взбрела одна реплика нашего спора. Ты сказал это Роберту.
Когда это ты у него это просил, Морис? Потому что было это не тогда, когда мы все там стояли. Ты звонил ему после того, как он приезжал ко мне повидаться в УВА? Или сам ездил в Лондон и мне об этом ничего не сказал? И что еще делал ты все те месяцы, о чем я не подозревала? С учетом всего этого ты простишь меня, если я кажусь несколько мнительной.
Новый семестр начался волнующе – с двух известий; одно стало поводом для празднования, другое – причиной скандала.
Первое – объявление Гэрретта Колби, что он подписал договор с издательством на выпуск его дебютного сборника рассказов “Голоса зверей”. Он сообщил нам это, когда мы расселись перед вводным семинаром, на котором критиковать должны были как раз его, и реакция других студентов разнилась от восторга до зависти и от неверия до чего-то, напоминающего тщательно подавляемую ярость.
Я взвесила хорошенько, говорить об этом тебе или не стоит, но решила, что должна. Все равно ты в итоге узнаешь и спросишь, почему я сразу не сказала тебе сама. Но пару дней все-таки я выждала и сообщила, когда мы сели вместе ужинать и у тебя, судя по виду, было хорошее настроение. В тот вечер я вернулась домой, и меня немного раздосадовало, что ты снова работаешь у меня в кабинете. Ты отметил, что его окно смотрит в сад, а не на улицу, а тебе нужен покой, чтобы писать, а кроме того, я же все равно почти весь день в студгородке, поэтому какая разница?
– У тебя, кажется, приподнятое настроение, – заметила я, когда мы ели. – Работа, должно быть, продвигается неплохо.
– Очень хорошо она движется, – бодро заявил ты. – Знаешь тот миг, когда осознаешь, что книга у тебя в надежной хватке и ты точно понимаешь, куда дело идет?
– Вроде того, да.
– Вот так вот мне сейчас. Писать роман – это война, и мне кажется, что я в ней наконец побеждаю.
– Я не на шутку рада это слышать, – ответила я. – Так ты мне хоть намеком дашь понять, о чем будет твоя книга?
– Боюсь, что нет, – сказал ты, покачивая головой и ухмыляясь, словно проказливый малыш. – Ты ж не против, правда?
– Едва ли я имею на это право, – сказала я. – Не то чтоб я рвалась тебе рассказывать о своей.
– Именно, – подтвердил ты. – Ты, должно быть, все равно уже движешься к окончательному черновику?
– Еще месяца полтора или около того. А ты?
– Примерно столько же.
– Что? – спросила я и уставилась на тебя в изумлении. – Но ты же начал только в ноябре.
– Я знаю, но она просто складывается гораздо быстрее, чем я воображал. Такое бывает. Энтони Берджесс написал “Заводной апельсин” где-то за три недели, между прочим. Фолкнер “Когда я умирала” – за шесть.
– Ну так это же чудесно, – сказала я, сама не уверенная, чудесно это или нет. Я не могла себе даже представить, что роман возможно написать за такой короткий срок, но осознавала, что ты часто работал долгими рывками творческого напряжения. – Вообще-то у меня тоже новости есть, – осторожно проговорила я, молясь, чтобы мое объявление не испортило тебе хорошего настроения.
– Вот как? – спросил ты. – И что такое?
– Помнишь Гэрретта Колби?
– Детского писателя с говорящими зверюшками?
– Он не детский писатель, – вздохнув, ответила я. – Тебе это уже говорили. И не раз. У него рассказы для взрослых.
– Про говорящих зверюшек.
– У Мураками в книгах много животных разговаривает, – сказала я. – И у Булгакова. И у Филипа Пулмана.
– Да, но ты ж не сравниваешь с ними этого мелкого задрота, – сказал ты.
– Не называй его так. Это нехорошо.
– Тебе он нравится не больше, чем мне.
– Да, но все равно.
– Прекрасно, – сказал ты, хохотнув. – Буду хороший. Что же с ним там? У него случился некий прорыв? Он решил, что его роману необходимы деревья, танцующие танго, или несколько фонарных столбов, которые умеют жонглировать, распевая при этом арии из оперетт?
– Нет. Вообще-то он их продал.
– В каком это смысле – продал? Продал что?
– Продал свои рассказы. Как сборник.
Ты отложил прибор и уставился на меня с неверием на лице.
– Ты же не хочешь сказать – настоящему издателю?
– Да, – ответила я.
– Боже святый. – Ты оглядел комнату, отказываясь встречаться со мной взглядом, и я видела, что так ты даешь себе несколько мгновений роздыху для того, чтобы переварить только что полученную новость и решить, как на нее реагировать. – И кто их купил? – спросил ты, наконец вновь переведя взгляд на меня.
– Ты не поверишь, – сказала я. – Руфэс купил.
Ты даже не моргнул.
– Не мой же Руфэс? – уточнил ты.
– Полагаю, твой, – ответила я. – Если он у нас так называется.
