– Ой заткнись, Идит, – сказала она. – Послушай, мне от тебя всего-то и нужно, чтоб ты села перед судьей и сказала, что у Роберта несносный характер, что он обзывал мальчиков и как-то раз грозился меня стукнуть, такое вот.
– Я не намерена этого делать! – воскликнула я.
– Это займет не больше часа. А потом можешь возвращаться к своей книжке или своим студентам – или чем там заняты все твои дни.
– Ребекка, я не собираюсь лгать в суде. Тем более о чем-то настолько важном. Это лжесвидетельство уж во всяком случае. За такое я могу сесть в тюрьму.
– Многие и в тюрьме книжки писали. Погляди на Джеффри Арчера[49].
– Я не уверена, что хочу Джеффри Арчера как образец для своей карьеры.
– Вот же у тебя снобизм-то. Он продал миллионы экземпляров своих книжек по всему миру, а это больше, чем удалось тебе. Да и вообще – ни в какую тюрьму ты не сядешь, просто все драматизируешь. Держись своей версии, и никто не сможет доказать, что ты врешь. Если ты мне с этим не поможешь, условия опеки с хорошей точностью останутся точно такими же и мы не сможем никуда уехать. А для Арьяна это большая возможность, в конце концов.
– А сам он что, поехать не может?
– Ой нет, – ответила она. – Одного я его не отпущу. Наши отношения нипочем не переживут такой дали. Он там, скорее всего, встретит кого-нибудь еще. В Голливуде полно телочек, и им всем лишь бы урвать что пожирнее.
– Извини, Ребекка, – сказала я, пытаясь говорить как можно более твердым голосом. – Но этого я делать не стану. Я не собираюсь лжесвидетельствовать, не намерена лгать о Роберте и не хочу подвергать опасности будущее своих племянников. Извини, но нет.
– Невероятно, какая же ты эгоистка, – произнесла она после долгой паузы.
– Напрягись и поверь, – ответила я.
– Идит, ты единственная, кого я могу об этом попросить. Просить подруг о такой услуге будет чересчур, а кроме того, у меня на самом деле нет подруг. Все они за годы, похоже, как-то разбежались почему-то. Из ревности, видимо. Женщины всегда ко мне ревниво относились. Ну, тебе-то об этом известно лучше прочих. Нет, помочь мне должна ты. Кто-то из семьи.
– Ответ – нет, – повторила я. – И прости меня, но мне пора.
– Но…
– Извини, Ребекка. До скорого.
И я повесила трубку, напряженно ожидая, что телефон сейчас же зазвонит снова. Но, к моему облегчению, он молчал. Я подумала было, не позвонить ли Роберту и не сообщить ли ему, о чем она меня просила, но решила этого не делать: хорошо бы меня вообще во все это не впутывали. Оглядываясь теперь, понимаю, что жалею об этом больше всего. Если б я ему просто позвонила и передала наш с сестрой разговор, даже согласилась бы подписать заявление об этом для его адвоката, все у него в жизни сложилось бы иначе.
Хотя на мою никак бы существенно не повлияло, наверное.
Когда следующим вечером ты вернулся из Лондона, то был почти в истерике от счастья. Позвонил мне со станции Торп, спросил, где я, и я тебе ответила, что сижу в студгородке, в баре, где одна моя студентка празднует свой день рождения. Я рассчитывала, что ты попросишь меня уйти и встретиться с тобой в городе, где мы выпьем, но ты, к моему удивлению, сказал, что прыгнешь в такси и приедешь ко мне сам.
Прибыл ты минут через двадцать – и прошагал к нашей группе так, будто ты хозяин всего этого заведения, а когда я встала тебе навстречу, ты оплел меня руками и страстно поцеловал – и я тут же смутилась от такого публичного проявления чувств.
– Как все прошло? – спросила я, оттаскивая тебя от компании, чтоб мы могли поговорить наедине.
– Блестяще.
– Ему, значит, понравилось? Он хочет тебя представлять?
– У него контракт уже был готов и ждал моей подписи, когда я приехал.
– Это же чудесно, Морис.
– Он утверждает, что всегда был почитателем моей прозы, в особенности “Дома на дереве”.
– Ха, – сказала я. – Могу спорить, тебе это понравилось.
– Ну да, – ответил ты, чуть нахмурившись, и я тут же осознала, что сказала бестактность. – Вообще-то понравилось. Всегда считал это произведение куда более тонким, чем “Два немца”. Мы долго разговаривали о том, как складывалась моя карьера, и он чует, что это будет как раз тот роман, с которым удастся меня перезапустить. Он хочет, чтобы я говорил, будто писал его семь лет, чтобы усилить ощущение важности этой книги.
– Но ты писал ее едва ли семь месяцев, – сказала я.
– Я знаю, но послушай – я буду говорить все, что нужно сказать. Это роман, который имеет значение. Выпустить его. Привлечь ко мне читателей. К нему то есть.
– Но ведь правда тоже имеет значение, нет? – сказала я.
– Ой, ладно тебе, Идит, – нетерпеливо отозвался ты. – Это же просто маленькая безобидная ложь. Едва ли она имеет значение. Через пару недель он выставляет книгу на опцион. Считает, что это будет самый желанный роман года.
– Господи, Морис, – сказала я. – Что же ты там, к черту, написал?
Ты пожал плечами, как будто сочинение того, что вызывает такой интерес, на самом деле довольно просто.
– Всего лишь роман. Больше ничего.
– Да вот похоже, что совсем не
