– Спасибо, – сказал он, когда Хенриэтта вернула ему фотоаппарат и кратко чмокнула его в щеку, после чего двинулась своим путем.
– Мне она не понравилась, – сказал Дэниэл, когда она ушла, и Морис только пожал плечами.
– Мне она и самому не слишком-то нравится, – сказал он. – А чего тебе сейчас вообще хочется? Мы б могли сходить в кино, если желаешь.
– Давай просто пойдем домой, – ответил Дэниэл, качая головой. – Я хочу новую книжку почитать.
– На такой ответ я и рассчитывал, – сказал Морис, вставая и беря сына за руку, когда они пошли прочь из парка. – Меня ждут двадцать рассказов, и пора бы уже к ним приступить, если собираюсь прикинуть, о чем будет мой следующий роман.
Хотя ни с кем из них я даже ни разу не поздоровался, большинство выпивох в “Короне” я уже знал в лицо и за годы присвоил каждому имя. В конце барной стойки, вечно занятый играми на своем “айпаде”, сидел Спенсер Трейси – я звал его так из-за его жуткого сходства с актером. За столиком у окна располагался Профессор Слив[63] – высокий пожилой человек в лиловом свитере с горлом, пивший сидр пинтами и перебиравший целый ворох газет, при этом он качал головой и бормотал себе под нос непристойности. Миссис Тэтчер занимала столик ближе всего к уборным – похоже, у нее что-то не в порядке было с мочевым пузырем, поскольку дамскую она посещала каждые минут двадцать. Правда, бывшего премьер-министра она не напоминала ничем, но ее звали Мэгги – я слышал, как к ней так обращался бармен, и она как-то преобразовалась у меня в голове в Миссис Т. Она тянула из своих стаканов подолгу и обычно держалась наособицу, хотя временами появлялась с очкастым лысоватым господином – я звал его Денисом – и бесстыже лизалась с ним. Наблюдать за этим было тошнотворно.
Были там, конечно, и другие – несколько завсегдатаев и множество захожих. Временами – рабочие сцены из окружающих театров да небольшая команда из местного книжного, четверо или пятеро. Время от времени я видел юного мальчика – вероятно, студента: он часа два тянул одну пинту, читая что-нибудь из Шедевров Литературы. Я видел, как он справился с “Анной Карениной”, “Моби Диком”, “Преступлением и наказанием”. Обычно – дешевые издания в бумажных обложках. Несколькими месяцами ранее я смотрел, как он раскрывает на первых страницах “Воспитание чувств”[64] в серии “Классика «Пингвина»” – издание, к которому я когда-то писал предисловие; эти шесть-семь страниц он пролистнул, не читая. Поначалу я оскорбился – то предисловие было в числе моих последних изданных работ, – но затем вспомнил, что и сам я предисловий никогда не читал, поэтому что ж его за это винить.
Мне было интересно, заметил ли кто-нибудь из посетителей “Короны” и меня, а если да, то не задумались ли они, кто я такой или что меня сюда привело. Долго меня не покидала фантазия, что кто-нибудь из них меня об этом спросит, и для такого случая я уже заготовил ответ, семь простых слов, что подводили итог моему прошлому, настоящему и, как я полагал, тому, что станем моим будущим:
Вероятно, признаваться в этом стыдно, но факты обойти просто невозможно. Я не считал себя алкоголиком, хотя врач, вероятно, с этим бы поспорил. Если я им и был, то алкоголиком
Оказалось очень кстати, конечно, что деньги у меня водились. За годы я заработал приличное их количество – авансы за книги, авторские гонорары, плата за выступления и заказные статьи, – а когда я продал “Разсказъ”, журнал, который основал в Нью-Йорке, он был на вершине своей влиятельности. Семизначная сумма, поступившая мне от либеральной медиакорпорации, стала чудесным сюрпризом в мире, где литературу, похоже, ценят все меньше и меньше. Несколько месяцев спустя, выдохшись от гостиничного существования, я приобрел удобный дом в пешем доступе от Гайд-парка и планировал жить в нем, покуда мир не придет в себя и заново меня не откроет.
