— Успею! — выкрикнул Хорс в пустой зев, а Мехра, протянув костистую руку, дотронулась до Хорса — точно до самого сердца достала, будто горячей головней ткнула под ребра, в самую суть. Огнем обнесло голову, полоснуло по глазам светом. Подломив колени, Хорс опустился рядом с Даньшей и словно бы на миг умер.
Очнулся, только когда почувствовал, как парень трясет его за плечо.
— Яков Радиславович! Слышишь, барин? Ушла богиня! И мы должны идти! Что же ты?
Он моргнул, возвращая себе зрение и чувствительность. Разогнувшись, сел. В голове гулко щелкало. Губы были отчего-то мокрые, и мокро лицу, но Хорс не попробовал утереться.
— Надо добраться до Китежа, — произнес он. — Жива Василиса. Успеть бы…
— Обязательно успеем! Только надо убираться отсюда, да поживее! Видишь, что делается?
Проследив за взглядом Даньши, Хорс запрокинул лицо.
Из небесной трещины сыпалась серебристая крупа и, оседая на щеки, таяла, превращаясь в эликсир, в котором были и яд, и жизнь, и воля богов, и погибель для люда.
— …горе люду! Горе! — вой волхва разносился над требищем.
Лицо его блестело от подтаявшей соли, в бороде засели серебряные кристаллы.
Железный столб гудел, вторя мерному гулу, доносящемуся из небесного разлома: за несколько ден темная рана расширилась от самой столицы до Корских пещер. Скопления звезд время от времени выпускали голубоватые нити блиставиц, оттого лица собравшихся казались неживыми, навьими.
— …огневалась Мехра Пустоглазая, наслав на Тмуторокань своих детищ! А потому каждую седмицу велю резать черную козу и черную курицу, и окропить жертвенной кровью Мехрово идолище, дабы умилостивить богиню!
Жалобно кричал скот.
Люд осенял себя охранными знаками, перешептываясь, бормоча молитвы и пряча по подвалам малых детей.
Сперва то здесь, то там в избы к копыловским родичам приходили почившие. Стучались по окнам, скреблись в ставни да двери. В подвале Некраса визжал и бесновался потрошенный мертвяк: крышку забили железом, поставили по бокам бочки, а визги все не умолкали.
— Огневали мы Мехру, — ругался Некрас, припадая к бутылке. — Сколько времени дела правили без лишнего шума, а ныне пожинаем плоды! А все после вашего появления! У-у!
Прятаться у пьяницы-лекаря Хорсу становилось опасно. Даньшу он определил на постоялый двор, оплатив полученными от Некраса червонцами, а сам обустроился в оставленной гробовщиком кладбищенской сторожке.
— Осмотрительнее будь, Яков Радиславович, — шмыгал носом Даньша. — Руки лишился, в остроге побывал, и вновь за старое. Зачем это?
— Призвание у меня такое, — Хорс трепал парня по голове. — На свет таким появился, таким и уйду. Но не страшись, в Копылове мы долго не задержимся. Да и мертвяки меня не тронут. Я для них не одушевленнее табуретки.
— …и княжьим велением, — гремел трубный голос волхва, — требую каждой семье выдать по серебряному червонцу в Китежскую казну, и по медному — в Копыловскую, дабы отлить из серебра дробь и пули!
Шли по улицам надзиратели, собирая с жителей дань.
Докрасна раскалились плавильные печи, из кузнечных мастерских доносился непрерывный лязг.
По всему городищу запылали костры, и загустел, потянулся прогорклый дым.
Хорс исправно посещал требища. Там оттирался средь напуганного копыловского люда, здесь подсматривал, подслушивал. Боялся, и вправду, не успеть.
Боги вошли в силу: воплотились, окрепли, несли волю через волхвов, и чем громче трубили волхвы — тем всесильнее становились боги, тем чаще будут насылать болезни, будут рождать чудовищ, подтачивая Тмуторокань изнутри. Подобраться бы к волхвам близко — да как подберешься? Вокруг — кольцо огнеборцев, в разломах под столбами ходили-скрежетали шестерни, и сотрясалась земля, рождая и пряча волхвов в ненасытной утробе.
— … а кто пойдет супротив воли княжеской, того колесовать немедля! Так говорим!
Над головами горели огненные шестерни: то Сварг несся по небесному шатру, высматривая смутьянов, и сваржьи псы лизали горячими языками потемневший, опаленный по краям атлас.
— …какой-какой, говоришь? — донеслись сквозь гул да дрожь далекие голоса.
— Вон тот, чернявый! С его приходом-то…
— А малец?
— Поди, рядом оттирается.
Хорс сфокусировал взгляд, различая, как, раздвигая толпу, к нему направляются два дюжих огнеборца с символами черного тмутороканского колеса на панцирях. За их спинами мелькнуло и скрылось опухшее лицо Некраса.
— Не упустите ведьмака! — рявкнул какой-то мужик.
Люд заворочал головами, и Хорс понял: дело дрянь!
Надвинув покрепче шляпу, заторопился прочь — да где там!
Огнеборцы ускорили шаг, отталкивая люд прикладами пищалей да кулаками. На плече сомкнулась чья-то десница.
— Стой! Выползень! — в лицо дохнуло табаком.
Не глядя, Хорс ударил на отмашь, и мужик спиною влетел в толпу. Завизжали бабы, подхватывая отроков.
— Княжьим велением! Стой!
Распихивая люд локтями, Хорс понесся сквозь толпу.
