«Что касается наших корреспондентов в Москве, — пишет дальше Джон Дин, — я заранее позаботился о том, чтобы они собственными глазами увидели приземление первой американской воздушной эскадры на советскую землю и засвидетельствовали это всему миру прямо с места события. Поэтому я пригласил их к себе, и они согласились избегать в своих репортажах любого негатива. Никитин взялся получить разрешение МИДа на прилет в Полтаву американских и британских журналистов за несколько дней до прибытия первого челночного рейда. И поначалу МИД дал свое согласие. Но буквально в день нашего вылета в Полтаву, в 10 утра 1 июня, выяснилось, что из тридцати журналистов разрешено лететь только пяти. Через несколько минут мне позвонил Билл Лоуренс из “Нью-Йорк Таймс”, его голос кипел от возмущения. Я тут же позвонил Главному Цензору с протестом по поводу решения МИДа. После нескольких телефонных баталий с руководством МИДа квота была увеличена — десять американских и десять британских корреспондентов. Но тут возмутилась Гильдия британских и американских журналистов. Они объявили первую в СССР забастовку с ультиматумом МИДу: или едут все тридцать, или не поедет никто! И это произвело такой эффект, что уже в полдень все тридцать журналистов посадили в советский самолет и отправили в Полтаву!»
Я не знаю, кто в те годы был Главным Цензором, мое знакомство в 1970-х годах с председателем Комитета по цензуре при Совете Министров СССР я описал в своем первом романе «Журналист для Брежнева» еще тридцать пять лет назад.
Но теперь речь идет о журналистах для Сталина, Рузвельта и Черчилля. И я пытаюсь влезть в шкуру чиновников тогдашнего МИДа. Молотов знает, что Сталин дал добро на челночные рейды американской авиации. Американцы согласились бомбить только те цели, которые назвал Генштаб Красной армии. И тридцать (тридцать!) западных журналистов обязались разрекламировать на весь мир эту первую совместную акцию союзников, чтобы, в первую очередь, устрашить Гитлера и японцев нерушимостью союза СССР, США и Британии. Ну, кто в МИДе мог препятствовать этому? Вышинский? Литвинов? Майский? Нет, конечно, они не были идиотами…
И тут я снова вспоминаю свою журналистскую юность. В 1960 году я работал в «Бакинском рабочем», главной партийной газете Азербайджана. В те годы не было ни Интернета, ни компьютеров. Поэтому огромные речи Н.С. Хрущева мы получали из ТАСС сначала «горячими» — так, как он их произносил. И пока наборщики вручную набирали в свинце текст его речи, цензоры и редакторы ТАСС правили его для публикации в завтрашней газете. Но мы-то читали эти речи полностью, без купюр. И вот я помню, как, выступая перед шахтерами Донбасса, возмущенными общим бедламом в стране, Никита Сергеевич сказал: «Если вы недовольны каким-то министром, скажите, я его завтра же сниму! Но я не могу уволить все министерство!»
Какое же воистину собачье чутье на настроение Хозяина должны иметь мелкие чиновники, чтобы заранее становиться в стойку ротвейлера, скалить зубы на любого иностранца и ставить ему палки в колеса даже тогда, когда он, рискуя жизнью, идет в бой против общего врага?
Нет, не зря собачьи головы были отличительным знаком опричников Ивана Грозного…
Но ведь были и другие времена в русской истории. В 1863 году император Александр Второй в знак дружбы с Авраамом Линкольном отправил в его распоряжение две морские эскадры с приказом «быть готовыми к бою с любыми силами противника и принять командование Линкольна». И двенадцать российских фрегатов и корветов целый год находились в распоряжении американского президента, блокировали помощь рабовладельческому Югу со стороны английского флота. А мелодия застольной песни русских офицеров «Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя» стала мотивом американского государственного гимна «Star-Spangled Banner» — того самого, который 18 октября 1943 года слушали на подмосковном аэродроме посол Гарриман, генерал Дин и председатель СНК СССР Вячеслав Молотов.
Правда, оба правителя — и президент Линкольн, освободивший рабов, и император Александр, освободивший крепостных, — были убиты своими же свободными гражданами.
…Так и не сумев найти корни российского чиновничьего антиамериканизма, я на мотив американского гимна «Star-Spangled Banner» тихо напеваю:
И, переходя к следующей главе, вижу черную итальянскую ночь, две сотни гигантских четырехмоторных «боингов» — «летающих крепостей» на замаскированных аэродромах в Бари и в Гербини и летчиков, выстроившихся у каждого борта. Главный интендант дивизии бегает от экипажа к экипажу, сверяет их имена со списком, утвержденным советским МИДом, и каждому вручает разработанную в НКВД «Памятку о поведении при посадке в СССР».
