Лети, светлячок [litres] полностью

Дороти сбежала из дома, родила ребенка и избила своего сожителя. А сейчас отказывается разговаривать.

Там, в этом вонючем белом здании с зарешеченными окнами, от меня стало ускользать время.

Воспоминания об этом месте у меня остались – правда, рассказывать я не могу. Все еще не могу. Не могу даже спустя столько времени. Если совсем коротко, то вот: лекарства. От депрессии – элавил, от бессонницы – хлоральгидрат, что-то еще, не помню названия, – от тревоги. И электрошок, и ледяные ванны, и… да без разницы уже. Мне говорили, это для моего же блага. Сперва я еще что-то соображала, но торазин превратил меня в зомби. Свет до боли резал глаза, кожа высохла и покрылась морщинами, а лицо отекло. Когда я находила в себе силы подняться и посмотреть в зеркало, то понимала, что они правы: я больна, мне нужна помощь. А они и правда желают мне добра. Мне хотелось лишь снова стать хорошей девочкой – прекратить ругаться и сопротивляться, перестать распускать сплетни об отце и требовать, чтобы мне вернули ребенка.

Я провела там два года.

Из больницы я вышла другим человеком. Выжатой. Иначе не скажешь. До того, как я вошла внутрь, до того, как двери у меня за спиной затворились, до того, как я привыкла видеть небо через железные решетки и стальную сетку, я думала, будто знаю, что такое страх. Но я ошибалась. Когда меня выпустили, память у меня хромала, целые промежутки времени ускользали, я не могла припомнить огромные куски собственной жизни.

Вот только любовь я не забыла. Воспоминания о ней превратились в тоненькую ниточку, однако именно она связывала меня с жизнью. В темноте я цеплялась за воспоминания, перебирала их, словно четки. «Он любит, – вновь и вновь повторяла я себе, – я не одинока».

И еще у меня была ты.

Все это время я хранила в памяти твой образ: розовые щечки и шоколадно-карие глаза, глаза Рейфа, а еще то, как ты раскачивалась и пыталась ползти.

За дверью меня ждала мать – рука в перчатке вцепилась в ремешок сумки. На матери было строгое коричневое платье с коротким рукавом и узким белым поясом. Волосы подстрижены, словно шапочка для плавания. Поджав губы, мать пристально разглядывала меня через солнечные очки.

– Тебе получше?

Ее вопрос вогнал меня в тоску, но я этого не показала.

– Да. Как Таллула?

Мать недовольно вздохнула, и я поняла, что допустила ошибку.

– Мы всем говорим, что она наша племянница. И все знают, что мы получили опеку через суд, поэтому никому ничего не говори.

– Вы забрали ее у меня?

– Ты посмотри на себя. Твой отец прав – ты не способна воспитывать ребенка.

– Мой отец, значит… – только и сказала я, но этого оказалось достаточно.

– Не смей опять начинать! – вскинулась мать. Она взяла меня под локоть, мы спустились по лестнице и направились к ее новенькому «шевроле импала».

Я думала лишь о том, как спасти тебя из этого ужасного дома, где рядом с тобой живет он, но я понимала, что действовать надо осторожно. Облажайся я снова – и они способны сделать так, чтобы я никогда больше не доставляла им хлопот. Там, где я побывала, я видела и такое – пациентов, которые мочились под себя, с бритыми головами, шрамами и пустыми глазами.

Домой мы добирались два с лишним часа. Помню, я смотрела на шоссе за окном и понимала, что не знаю этого города. Родители жили в тени этой новой штуковины под названием Спейс-Нидл[16], похожей на летающую тарелку, которая приземлилась на телевышку. Пока машина не заехала в гараж, мы ни слова друг другу не сказали.

– Тебе же лучше? – снова спросила мать, и я заметила в ее глазах тревогу. – Врачи говорили, тебе нужно помочь.

Я знала, что никогда не расскажу ей правды, даже если вообще найду эту самую правду.

– Мне лучше, – безразлично произнесла я.

Но стоило войти в дом, увидеть знакомую с детства мебель, вдохнуть запахи отцовских сигарет и лосьона после бритья, как мне сделалось дурно, я подбежала к раковине, и меня вырвало.

Увидев тебя снова, я заплакала.

– Дороти, не пугай ее, – резко сказала мать, – ребенок же тебя не знает.

Мать не позволила мне даже дотронуться до тебя. Она не сомневалась, что моя зараза перекинется и на тебя, – и разве я осмелилась бы ей возразить?

С ней ты, похоже, чувствовала себя отлично, а она тебе улыбалась и даже смеялась. Со мной она никогда не была такой счастливой. Ты жила в отдельной комнате, битком набитой игрушками, и мать убаюкивала тебя перед сном. В тот первый вечер дома я стояла на пороге твоей комнаты и слушала, как мать напевает тебе «Спи-усни, малышка».

Внезапно я ощутила присутствие отца – он подошел сзади, и меня обдало холодом. Приблизившись, он положил руку мне на бедро и шепнул на ухо:

– Из нее красотка вырастет. Мексиканочка.

Я обернулась:

– Даже смотреть на мою дочь не смей!

Он улыбнулся:

– Как захочу, так и сделаю. Не усвоила еще?