Лети, светлячок [litres] полностью

– Когда молишься, становится легче?

– Пока нет. – Глаза у нее снова наполнились слезами. – Знаешь, как я на прошлой неделе обошлась с Талли?

– Нет.

– Это из-за меня она здесь.

– Что ты, солнышко, не из-за тебя. Она попала в аварию. От тебя это не зависело…

– И ты тоже виноват! – В голосе Мары звенело отчаянье.

Что на это ответить, Джонни не знал, однако прекрасно понимал дочь, поскольку чувствовал то же самое, что и она. Они бросили Талли в беде, вычеркнули из своей жизни, оставили одну, и вот как все обернулось.

– Я так больше не могу! – Всхлипнув, Мара вскочила и метнулась к двери.

– Мара! – крикнул он отчаянно.

В дверях Мара остановилась и обернулась.

– Не изводи себя, – попросил он.

– Слишком поздно, – тихо произнесла она и скрылась в коридоре.

Дверь захлопнулась. Джонни медленно встал.

Каждой клеткой чувствуя все до единого из своих пятидесяти пяти лет, он вернулся в комнату ожидания, где, устроившись в углу, вязала Марджи. Он сел рядом.

– Я снова пыталась до Дороти дозвониться, – немного погодя сказала Марджи, – но она не отвечает.

– А она точно прочтет записку, которую вы с Бадом ей в дверях оставили?

Марджи поникла.

– Рано или поздно – да, – ответила она. – Надеюсь, что не слишком поздно.

В тот прохладный сентябрьский день Снохомиш утопал в осенних красках – опавшие листья усыпали тротуары, парковки и набережные. Стоя за прилавком на фермерском рынке, Дороти Харт смотрела на ставший частью ее жизни пейзаж и подмечала осколки красоты. Последние ветки цветущего шиповника в красных ведрах у Эрики в киоске напротив, молодая женщина с пухлым кудрявым младенцем, пробующая копченый лосось у Кента, маленький мальчик прихлебывает из картонного стаканчика домашний яблочный сок – фермерская ярмарка переливалась оттенками, радовала глаз зрелищами, ласкала слух россыпью звуков. Каждую пятницу с полудня и до пяти вечера эта оживленная ярмарка занимала небольшой пятачок всего в паре кварталов от исторического центра городка. Словно шапки мороженого, белели здесь крыши киосков, а под ними раскидывались прилавки с фруктами и орехами, ягодами, травами, овощами, поделками и медом. В увядающем осеннем свете это лоскутное ярмарочное одеяло играло всеми красками.

Товаров в маленьком киоске Дороти практически не осталось. Стол, длинный и низкий, она застилала газетами – сегодня, например, воскресными иллюстрированными приложениями, – а поверх ставила ящики с урожаем, который успела собрать за неделю. Тут были ярко-красные яблоки, сочная поздняя малина, а также корзинки с травами и овощами – зелеными бобами, помидорами, брокколи и кабачками. Корзинки и ящики почти опустели, разве что несколько одиноких яблок да пригоршня бобов.

Под голубым безоблачным небом, которое любовалось сверху на ярмарочную кутерьму, Дороти собрала ящики и отнесла их в сарай, принадлежащий ферме «Водопад».

Владелец, корпулентный лохматый мужчина с крючковатым носом, улыбнулся ей:

– А у тебя, Дороти, похоже, неплохой денек выдался.

– Просто отличный, Оуэн. Еще раз спасибо, что прилавок выделил. Малину прямо за секунду разобрали.

Оуэн погрузил ее ящики в багажник своего ржавого грузовичка – позже завезет их Дороти домой.

– Тебя точно до дома не подбросить?

– Нет, спасибо. Справлюсь сама. Передавай Эрике привет. Увидимся!

Дороти вернулась к прилавку. Струйка пота сползла у нее по спине. Она расстегнула поношенную клетчатую рубаху – практически униформу, у Дороти их было штук шесть, не меньше, – сняла и повязала ее за рукава на талии. Красная футболка под рубахой потемнела от пота, но тут уж ничего не поделаешь.

Дороти шестьдесят девять лет, волосы длинные и седые, кожа словно высохшее русло реки, а в глазах все горести, которые ей выпали в жизни. Пахнет ли от нее по́том, волнует ее в последнюю очередь. Дороти потуже завязала на голове бандану, замотала ногу эластичным бинтом и оседлала скрипучий велосипед, свое единственное средство передвижения.

Жить одним днем – вот принцип ее новой жизни.

За последние пять лет Дороти вывернула жизнь наизнанку, сократила все лишнее, избавилась от ненужного и сохранила лишь необходимое. Теперь она практически не оставляла углеродного следа: мусор уходил в компост, еду для себя и на продажу она выращивала сама, причем только органическую – фрукты, орехи, овощи и злаки. Красоту Дороти давно растеряла, сделалась тощей и жилистой, как бобовые плети в ее огороде, но ей не было до этого дела. На самом деле ей даже нравилось, что лицо ее несет следы всего того, через что она прошла.

И теперь она совсем одна. Так, наверное, и должно быть. Ведь отец много раз говорил ей: «Ты, Дотти, холодная, как ледышка. Если не оттаешь, то так одиночкой и останешься». Как же несправедливо, что спустя бог знает сколько лет в голове у нее по-прежнему звучит его голос.

В корзинке на руле погромыхивала коробочка с деньгами. Машины сигналили Дороти, проносились вплотную, но она не обращала внимания. Она давно усвоила, что старых хиппи никто не любит, а уж старых хиппи на велосипеде – и подавно.