Лети, светлячок [litres] полностью

– Понятно. Вы пришли оценить мое психическое состояние. Давайте сразу проясним: я не представляю угрозу ни для себя, ни для других. Если я сорвалась, то случайно.

– Вижу, ваше психическое состояние не впервые оценивают. Правила вы знаете.

Дымка промолчала.

– Дороти, я просмотрела вашу медицинскую карту. И связалась с полицией.

Дымка никак не отреагировала.

– Количество переломов у вас поражает. На ключицах ожоги от сигарет. Подозреваю, не только там.

– Просто я ужасно неуклюжая.

Врач закрыла блокнот:

– Сомневаюсь, Дороти. И думаю, вы накачиваете себя веществами, чтобы забыть.

– Это вы так намекаете на то, что я алкашка и торчок? Если да, то вы правы. Я и то и другое. Уже не один десяток лет.

Врач прищурилась, долго смотрела на Дымку, потом полезла в карман, достала карточку, протянула Дымке:.

– Вот, Дороти. Я работаю в реабилитационном центре. Если вы готовы изменить свою жизнь, я помогу.

Дымка покосилась на карточку.

– Вы, похоже, знаете, кто моя дочь. И рассчитываете, что она за все заплатит.

– Я хочу помочь, Дороти. Только и всего.

– С чего бы? С чего вам мне помогать?

Врач медленно закатала рукав, и Дымка увидела на смуглой коже несколько маленьких алых пятнышек. Сигаретные ожоги.

– Я знаю, каково это – пить, чтобы забыть.

Что ответить, Дымка не знала.

– Со временем спиртное перестает помогать. На самом деле от него и сначала толку мало, но немного погодя все еще хуже становится. Мне это известно. И я могу помочь. Хотя бы попытаться могу. Все зависит от вас.

Врач вышла из палаты и прикрыла за собой дверь. Тишина и темнота словно мешали Дымке дышать. Она уже много лет не вспоминала о таких же шрамах у нее самой.

«Не смей дергаться, ты сама виновата».

Она сглотнула. Часы на стене перед ней отсчитывали минуты. 00:01. Новый день наступил. Дымка закрыла глаза и уснула.

Кто-то прикоснулся к ней, погладил по лбу.

Наверное, приснилось.

Дымка с трудом разлепила глаза, но сперва увидела лишь темноту. Потом неповрежденный глаз к ней привык, удалось разглядеть черный квадрат окна, в который проникал бледно-золотой свет.

Сейчас ночь, потому так тихо.

– Привет, – сказал кто-то рядом.

Талли.

Голос дочери Дымка узнала бы где угодно, даже в этом стерильном мраке.

Дымка повернула голову и сморщилась от боли.

Рядом стояла ее дочь. Даже в темноте она разглядела, что выглядит Талли, как и всегда, роскошно. Сколько ей сейчас? Сорок четыре? Или сорок пять?

– Что с тобой случилось? – Талли убрала руку со лба Дымки, и та сразу же затосковала по этому прикосновению, хоть и не имела на него права.

– Побили малость, – ответила она и быстро добавила: – Я его не знаю.

– Я не о том, почему ты в больнице. Я спрашиваю, что с тобой случилось?

– Разве любимая бабуля так ничего и не рассказала?

Дороти искала в себе злость, которая много лет подпитывала ее, но та куда-то подевалась. Остались лишь грусть, раскаянье и усталость. Как объяснишь дочери то, чего сама никогда не понимала? В ней поселилась темнота, слабость, поглотившая ее целиком. Всю жизнь Дымка пыталась защитить Талли от правды – так уговаривают ребенка не подходить к обрыву. А сейчас уже поздно пытаться восстанавить разрушенное.

Какая теперь разница? Правда ни одну из них не спасет. Возможно, когда-то, давным-давно, разговоры способны были хоть что-то изменить, но не сейчас. Талли что-то говорила, но Дымка не слушала. Она знала, чего добивается Талли, вот только у Дымки не было ни сил, ни ясности в голове, чтобы дать дочери то, в чем та нуждается. Да и раньше тоже не было.

– Забудь обо мне.

– Ох, если б я могла. Но ты моя мать

– Ты мне сердце разбиваешь, – прошептала Дымка.

– А ты мне.

– Хотелось бы мне… – Дымка осеклась. Какой смысл бередить эту боль?

– Чего?

– Быть той, кто тебе нужен. Но я не могу. Ты должна меня отпустить.

– Да как я тебя отпущу? Прошлого не изменить, но ты все равно моя мать.

– Никогда я не была тебе матерью. Мы обе это знаем.

– Я не перестану возвращаться. И однажды ты будешь готова меня принять.

Вот она, самая суть их отношений: бездонная потребность в матери и такая же бесконечная вина со стороны Дымки. Они – будто сломанная игрушка, которую не починить. Талли что-то говорила о мечтах и материнстве, но от этого Дымке лишь хуже становилось. Она закрыла глаза и сказала:

– Уходи.

Она чувствовала, что дочь рядом, слышала ее дыхание.

Время отмерялось звуками – скрипом половиц у Талли под ногами, тяжкими вздохами.

Наконец, спустя, как казалось, несколько часов иллюзий, в палате повисла настоящая тишина.

Дымка открыла здоровый глаз и увидела, что Талли спит в кресле у стены. Дымка отбросила одеяло, сползла с кровати и, ступив на больную ногу, поморщилась. Доковыляла до шкафа, надеясь, что ее одежда там.

К счастью, внутри и вправду лежал коричневый бумажный пакет. Когда она открывала его, руки у нее тряслись. В пакете Дымка обнаружила коричневые старые штаны, грязную футболку, фланелевую рубаху, трусы и стоптанные ботинки. Ни лифчика, ни носков.