Лети, светлячок [litres] полностью

На самом дне маленькой улиткой свернулось ожерелье. Впрочем, оно давно уже утратило всякое сходство с ожерельем, теперь это было лишь несколько макаронин на разлохматившемся шнурке да одинокая бусина.

Дымка вытащила ожерелье, и убогая вещица всколыхнула воспоминание.

«С днем рожденья! Это тебе!»

Десятилетняя Талли протягивала к ней ладошки, в которых бережно, словно драгоценность, держала поделку, ожерелье из макарон и бусин. «Это тебе, мамочка!» Если бы тогда, много лет назад, Дымка сказала: «Какое замечательное! Просто чудо! И ты у меня чудо» – как все повернулось бы?

Боль вцепилась в нее с новой силой. Дымка убрала в карман штанов остатки ожерелья, быстро оделась и посмотрела на дочь.

Она даже шагнула было к Талли, но, увидев собственную руку, бледную, в сеточке вен, жилистую и дрожащую руку ведьмы, отдернула ее. Даже к рукаву дочери Дымка не притронулась.

Касаться этой женщины она не имеет права, как и грустить, и даже раскаиваться. Следующая мысль заглушила все: «Надо выпить». Напоследок взглянув на дочь, она открыла дверь, осторожно выглянула и прокралась по тихому пустому коридору к выходу.

Темнота Сиэтла мгновенно поглотила ее, Дымка снова была невидимкой.

Порывшись в кармане, Дымка нашарила три двадцатки, украденные у Трака.

Совсем скоро он проснется, зарычит по-медвежьи и потребует кофе.

Дымка отбросила эту мысль и пошла дальше. Поковыляла. Дело близилось к рассвету. Небо между зданиями постепенно серело. Когда полил дождь – сперва он накрапывал, но потом разошелся, – Дымка спряталась на крыльце пустующего дома, подтянула ноги под себя.

Боль в голове нарастала, руки тряслись все сильнее. Однако бары и винные магазины откроются еще не скоро.

Рассвет неспешно выбеливал небо за вереницей старых, обшарпанных кирпичных строений. За разбитыми стеклами колыхались обрывки занавесок. Тощая кошка отиралась у зловонных мусорных контейнеров. С дождевой водой на тротуар выносило мусор.

Сколько раз в жизни ей доводилось ночевать в подобных местах? И это еще не самое плохое. И прежде бывали мужчины – такие, как Трак. В темноте они все одинаковы, все эти мужчины, что встречались в ее жизни, – мужчины, которых она выбирала, мужчины, которых жизнь выбирала для нее. Кулаки, выпивка, злоба.

Она сунула руку в карман – может, если выкинуть деньги, которые она вытащила у Трака из бумажника, если просто бросить их под дождь, это станет своего рода освобождением, подарит ей второй шанс?

Но вместо денег Дымка достала визитную карточку с помятым уголком.

А внизу слоган: «Когда ты готов к переменам».

Эту фразу Дымка слышала от врачей и социальных работников тысячу раз. Да и от дочери тоже. Окружающие вечно делают вид, будто они способны и готовы помочь.

Дымка им не верила даже в те времена, когда звалась Дороти и когда в силу юности верила в доброту незнакомых людей. За годы она выкинула десятки таких визиток, листовок и буклетов.

Однако сейчас, когда она сидела на вонючем крыльце, с промокшими ногами, это слово, «перемены», зацепило ее. Она осознала глубину собственного одиночества, поняла, куда оно затянуло ее, насколько оно темное.

«Оксиденталь».

В каком-то квартале отсюда. Может, это знак?

Раньше, давным-давно, для Дымки знаки многое значили. Она тогда увлекалась монизмом и групповой психотерапией. Всю жизнь Дымка хваталась то за одно мировоззрение, то за другое. Периоды увлечения сменялись депрессией, да такой мрачной, что Дымка едва выползала из нее. Каждый раз выбор веры оказывался ошибочным, и каждая ошибка что-то у нее отнимала.

Единственный бог, в которого она никогда не верила, – это она сама. Реабилитационный центр. Трезвость. Жить одним днем. Эти слова и фразы всегда приводили ее в ужас. Вдруг она попытается стать лучше – вылечиться, – но у нее ничего не выйдет? Останется ли от нее достаточно, чтобы выжить?

И все же вот она – шестьдесят с гаком лет, живет со злобным алкашом, который дубасит ее, как боксерскую грушу, бездомная, алкоголичка и наркоманка. Мать и не мать.

От нее уже, считай, ничего и не осталось. Дымка всю жизнь боялась достичь этого дна. Избитая и сломленная. И на ноги она поднимется, только если ей помогут. Как же она устала от этой жизни…

Совсем вымоталась.

Дымка ухватилась за шаткие перила и с трудом поднялась на ноги. Стиснув зубы, она вышла под дождь и побрела.

Реабилитационный центр располагался в маленьком кирпичном здании с плоской крышей, построенном еще во времена первых поселенцев. Неподалеку громыхала автомобильная эстакада. Дымка глубоко вдохнула и дернула за ручку.

Заперто.

Она опустилась на бетонное крыльцо, только тут не было навеса. Дождь колотил по ней, пропитывал влагой. Головная боль не унималась, шея и лодыжка тоже ныли, трясти ее стало сильнее, однако она не двигалась, лишь сжалась, замерла – и вдруг какой-то звук стряхнул с нее оцепенение. Она подняла голову и увидела доктора Муди с цветастым зонтиком.