Лети, светлячок [litres] полностью

Те дни ее первой зимы представляли собой невнятный комок отчаянья, самоконтроля и усталости. Дороти выматывалась так, как никогда прежде. Она вставала на рассвете и до сумерек трудилась в обширном огороде. По вечерам падала на кровать, от усталости порой не в силах почистить зубы. На завтрак ей хватало банана или органической лепешки, обедала в огороде (сэндвич с индейкой и яблоко), устроившись по-турецки на черной, распаханной земле, которая пахла надеждой. По вечерам ездила на велосипеде в город, на собрания. «Привет. Я Дороти, и я наркоманка». – «Привет, Дороти!»

Как бы дико это ни звучало, такая бубнежка успокаивала и умиротворяла. Чужие люди, которые после собрания пили из картонных стаканчиков скверный кофе и жевали черствые пончики, стали друзьями. Она познакомилась с Майроном, а через Майрона – с Пегги, а благодаря Пегги – с Эдгаром, Оуэном и сообществом фермеров.

К июню 2006 года она расчистила четверть акра и распахала небольшой участок. Потом Дороти купила кроликов, построила для них загон и научилась смешивать их навоз с гниющей листвой и скудными остатками собственной пищи. Она больше не грызла ногти и заменила пристрастие к марихуане и выпивке любовью к органическим фруктам и овощам. Она почти отгородилась от мира, считая, что жизнь без современных искушений лучше подходит ее принципам самодисциплины.

Стоя на коленях, Дороти рыхлила землю, когда ее кто-то позвал.

Она отложила лопатку и выпрямилась, стряхивая с грубых садовых рукавиц грязь.

К ее калитке направлялась низенькая пожилая женщина, одетая в вылинявшие от стирки джинсы и белую толстовку, надпись на которой прямо-таки кричала: «ЛУЧШАЯ В МИРЕ БАБУШКА». В темных волосах ярко, словно на хвосте у скунса, белела седая прядь, а круглое лицо с полными щеками заканчивалось острым подбородком.

– Ой, – женщина резко остановилась, – это ты.

Дороти стащила рукавицы и сунула их за пояс штанов, а потом, отерев пот со лба, подошла к ограде. Она собиралась было сказать: «Мы, кажется, незнакомы», когда в голове мелькнула картинка.

Вот она лежит на диване, раскинув в стороны руки и ноги, на животе горка травки. В дверях какая-то добросердечная тетка, и она силится улыбнуться гостье, но такая обдолбанная, что у нее вырывается лишь дебильный смех. Таллула, пунцовая от стыда, смотрит на мать.

– Ты – мама девочки с запеканкой, – тихо сказала Дороти сейчас, – из дома напротив.

– Правильно, Марджи Маларки. Да, тогда, в 1974-м, дочка моя в ужас пришла, когда я отправила ее с горячей запеканкой к вам. Ты тогда была… не расположена к общению.

– Обкурилась. И, вероятнее всего, напилась.

Марджи кивнула.

– Я просто посмотреть зашла – не знала, что ты вернулась. Дом так долго пустовал. Вообще следовало бы, конечно, давно заметить, но… год тяжелый выдался. Я и дома-то редко бывала.

– Хочешь, присмотрю за твоим домом? Могу почту забирать. – С этим предложением Дороти дала маху, она и сама это почувствовала. Такая чудесная женщина, как Марджи Маларки, которая встречает соседей запеканкой и наверняка шьет лоскутные одеяла, ни за что не примет помощь от такой, как Дороти.

– Это было бы замечательно. Буду ужасно благодарна. На воротах ящик для молочника. Если несложно, складывай почту туда, ладно?

– Ладно.

Марджи оглянулась на пустую дорогу, и в ее слегка затемненных очках блеснуло солнце.

– Девочки по ночам сбегали из дома и гоняли по этой дороге на великах. Думали, я не знаю.

Внезапно Марджи осела на землю. Дороти толкнула калитку, кинулась к соседке, помогла ей встать. Придерживая под локоть, она отвела Марджи на лужайку перед домом и усадила в драное кресло, что стояло возле крыльца.

– Я… э-э… пока не привела в порядок садовую мебель.

Марджи грустно усмехнулась:

– Так ведь еще только июнь. Лето едва началось.

Она полезла в карман и достала пачку сигарет. Сидя по-турецки на бетонной ступеньке крыльца, Дороти смотрела, как по круглой щеке соседки ползет слеза, срывается и падает на опутанную сеточкой вен руку.

– Ты уж прости, – сказала Марджи, – очень долго я это в себе держала.

– А-а.

– Кейти, моя дочь, у нее рак.

Дороти понятия не имела, что полагается говорить в таких случаях. «Соболезную» – слишком заезжено и сухо, а больше вроде и сказать нечего?

– Спасибо, – нарушила тишину Марджи.

Дороти вдохнула ментоловый запах чужих сигарет.

– За что?

– Ты не сказала «Все будет в порядке». Или, что еще хуже, «Соболезную». Вот за это и спасибо.

– В жизни и дерьмище случается, – сказала Дороти.

– Это точно. Но прежде я не в курсе была.

– Как там Талли?

– Она сейчас у Кейти, – Марджи подняла голову, – думаю, она рада будет, если ты ее навестишь. Она недавно со своего ток-шоу ушла.

Дороти пыталась улыбнуться, но не получалось.

– Я еще не готова. Я столько раз ее обижала. Не хочу снова ей боль причинить.

– Да, – согласилась Марджи, – она всегда была более ранимой, чем с виду кажется.

Они еще немного посидели молча. Наконец Марджи поднялась:

– Ну ладно, мне пора.

Дороти кивнула, встала и проводила Марджи до дороги. Когда Марджи направилась к своему дому, Дороти окликнула:

– Марджи!

Та обернулась:

– Что?