– А вас кто-то прямо в лоб обвиняет? Ну, кроме дежурного врача, который накричал, когда вы Варю в больницу привезли?
– Ну, не то что бы в лоб… Но все время кажется, будто все думают… И вы тоже…
– Я не думаю, Александр. И вам культивировать в себе чувство вины не советую. Лучше переключитесь на другие проблемы, материальные, например. На Варино содержание деньги нужны, а я не думаю, чтобы у ее матери они в избытке водились.
– Анна Ивановна, так ведь и я о том же! Мне очень, очень много работать надо, конечно же! Тем более, у меня с материальной составляющей как таковой сейчас полный провал… А дом – это важная часть моей работы. Ко мне люди ходят, клиенты, заказчики… Я не могу свой дом в больничную палату превратить… Просто безвыходное положение, честное слово! Поймите меня правильно, пожалуйста, умоляю вас!
– Опять оправдываетесь?
– Нет. Уже не оправдываюсь. Просто помощи прошу. Не бросайте Варю, пожалуйста.
– Ну, об этом могли бы и не просить. Я вам уже сказала – поставлю в актив, буду ходить без вызова. Это моя обязанность, в конце концов.
– Да, Анна Ивановна. Спасибо. Извините…
Это последнее «извините» прозвучало слишком отстраненно, так, будто он проговорил его на последнем дыхании. Шел рядом, втянув голову в плечи, смотрел куда-то вдаль. Ей даже неловко стало, будто сама навязалась с этим дурацким провожанием. Остановилась, тронула его за предплечье.
– Александр… Идите домой, пожалуйста. Спасибо, что проводили. Идите домой…
От ее прикосновения он вздрогнул, осмотрелся кругом немного неуверенно. Показалось, даже искорка брезгливого недоумения в глазах промелькнула – как это, мол, я в этом захолустье оказался? Вздохнул, поковырял носком модного ботинка придорожный камушек, снова вздохнул.
– Да. Я пойду, конечно. А что делать, надо же как-то дальше жить…
– Совершенно верно. Надо жить дальше. Надо просто жить и исполнять свои обязанности.
– И нести свой крест?
– Да. Пусть будет так, если хотите.
Он чуть мотнул головой, соглашаясь, улыбнулся жалко. Ей даже показалось – заплачет сейчас. Резко развернувшись, пошел от нее вдоль по улице. А может, и впрямь заплакал, да решил не показывать своих слез?
Она не стала смотреть ему в спину, быстро пошла вперед, лишь на повороте в переулок оглянулась. Кособоко заслонившись от ветра, он стоял, пытаясь прикурить, да, видно, все не получалось никак. Так и застыл – в скукоженной нелепой позе. И клетчатый шарфик из кармана торчит хвостом-насмешкою, полощется на ветру.
О, чертова бабья жалость! Как мало тебе надо, чтобы вскипеть бурной пеною, пройтись по всему организму, схватив горло мертвой железной хваткой! Нет, правда, отчего же так-то? Вместо того чтобы девочку несчастную пожалеть…
Весь оставшийся день Александр Синельников у нее из головы не шел. Сидела на приеме, слушала жалобы больных, занималась привычной надоедливой писаниной, а перед глазами клетчатый шарфик на ветру полоскался. Дался ей этот шарфик, ей богу!
И вечером, уже дома, тоже из рук все валилось. Лехину рубаху под утюгом сожгла. Совсем новая рубаха была, в красно-белую клеточку. Как начала по этой клеточке утюгом елозить, задумалась, уставилась в омытое дождем оконное стекло… И сожгла. Картошку чистила – шелуха выползает ленточкой из-под ножа, ровная тоненькая, только что не в клеточку. Подумалось об этом, и рука тут же дрогнула, острие ножа скользнуло по фаланге пальца, окрасило кровью белый картофельный бок. С досадой швырнула нож в раковину, подставила палец под проточную воду, крикнула раздраженно в комнату:
– Леша! Ну чего ты сидишь, иди сюда!
– Чего, Ань? – тут же возникло в проеме его встревоженное лицо.
– Чего, чего! Картошку давай почисть, я палец порезала…
– А, так это я мигом! Чего ж ты так неосторожно, Ань?
– Да сама не знаю… Устала, наверное.
Сев за стол и держа палец на уровне глаз, она вдруг спросила ни с того ни сего в Лехину спину, склонившуюся с ножом над раковиной:
– Скажи, Леш… А ты про историю с Варей Анисимовой что-нибудь слышал?
– Это которая красавица, что ли? Конечно, слышал! Все Одинцово в последнее время только о ней и говорит.
– А что говорят?
– Ну, всякое разное говорят…Уехала, мол, девушка в город за счастьем, красоту свою решила подороже продать…
– Что значит – продать? Она, между прочим, на областном конкурсе красавиц законное третье место заняла!
– Ну и что? Понятно же, зачем девки на эти самые конкурсы толпами валят! Чтобы потом продаться подороже!
– Леш, да прекрати пошлости говорить! Ты же мужик, а не старая бабка-сплетница!
– Да ладно тебе, Ань… Я ж не со зла, я-то как раз все правильно понимаю. Сама же спросила – что в Одинцово об этом говорят! А вообще, жалеют люди Варьку-то, сочувствуют, конечно. И врачей на чем свет костерят, которые с ней эти мерзости сотворили. Да что – в Одинцово… Эту историю даже как-то по телевизору обсуждали… Я сам не видел, но было, говорят. И мне мужики на работе газетку со статьей показывали, да я прочитать не успел. А почему ты спросила, Ань?
– Да так… Просто Варю Анисимову сегодня муж к матери привез.
– Помирать, что ли?
– В смысле – помирать?
