– Лорд Эмсворт, воспользуюсь случаем, чтобы вам кое-что сказать. Это вас удивит, надеюсь – не огорчит. Мы с вашей племянницей Миллисент любим друг друга и просим у вас разрешения пожениться. Я небогат. Строго говоря, у меня ничего нет, кроме жалованья. Но мой дядя, сэр Лестер, владеет Лестер-Холлом в Вустершире… надеюсь, вы слышали? С большой дороги налево, мили две… Так вот, владеет, а я – наследник. Да, он здоров, но ведь немолод, а всякая плоть – трава[33]. Так что у меня будет дом, и парк, и доход с земель. В общем, Миллисент я прокормлю, а если бы вы знали, как мы любим друг друга, вы бы не препятствовали нашему счастью. В общем, вы согласны, лорд Эмсворт?
Трубка не отвечала, словно граф онемел от ужаса. Потом он шесть раз сказал: «Алло!», два раза – «Это вы?», и Хьюго подумал, что такая прекрасная речь пропала втуне.
Печаль его уменьшил голос Миллисент:
– Алло!
– Алло?
– Хьюго, что тут делается!
– Я ему все сказал.
– А он сказал нам: «Да, да, да, да. Замечательный молодой человек. Всегда мне нравился». Я сказала: «Можно мне выйти за него замуж?» Он сказал: «Замуж? Конечно, конечно, конечно, всенепременно». Тете Констанс стало плохо, дядя Галли на нее рассердился, а дядя Кларенс все говорит: «Конечно, конечно». Не знаю, что думает Парслоу. Он глядит в потолок и пьет портвейн. Ну, пойду. Держись. Я сейчас.
Человек, чье счастье и несчастье качаются на весах за три мили от него, трубку не повесит. Хьюго напряженно застыл, словно слушал по радио о матче, на который держал пари. Но разудалый голос напомнил ему, что есть и другие люди, и, обернувшись, он увидел Пилбема.
Тот был доволен жизнью. Он слегка покачивался, а улыбка его была шире, чем она бывает у трезвенников.
– Привет! – сказал Перси Пилбем. – Вот вы где, дорогуша!
Хьюго вспомнил, что должен ему кое-что сказать.
– Эй вы! – крикнул он.
– Да, дорогуша?
– Хотите, чтобы я растер вас в пюре?
– Нет, дорогуша.
– Тогда слушайте. Вы меня со свиньей не видели. Ясно?
– Я же видел!
– Нет.
Перси Пилбем проявил не только понятливость, но и добросердечие.
– Ни слова больше! – сказал он. – Я вас понял. Все ясно, дорогуша, все ясно.
– Вот и запомните.
– Какой разговор! Запомню, дорогуша, запомню. Хочу прошвырнуться. Компанию не составите?
– Идите к черту!
– Хорошо, хорошо.
Он неуверенно направился к выходу, а в трубке раздался голос:
– Хьюго?
– Да?
– Хьюго, миленький, мы победили! Дядя Кларенс сказал «Конечно» пятьдесят пять раз, а тете Констанс он посоветовал не лезть в чужое дело. Он ангел.
– Как и ты.
– Я?
– Да.
– Нет, это ты ангел.
– Ты, – сказал Хьюго с весомостью опытного богослова.
– Ну хорошо. Они едут домой, а я пойду пешком. Хватай эту Роннину машину, езжай мне навстречу. Покатаемся по Англии. Нет, какой вечер!
– Уж такой, – согласился Хьюго. – Одно слово, вечер. Бегу. Жди.
– Молодец! – сказала Миллисент.
– Пип-пип! – сказал Хьюго.
Минуту эту Сью пыталась представить сотни раз, но воображение ей отказывало. Иногда глазами души она видела, что Ронни замкнут и холоден; иногда – что он потрясен; иногда – что показывает на нее пальцем, как персонаж мелодрамы, обличающий обманщика. Только к одному она не была готова – к тому, что созерцала сейчас.
Итон и Кембридж хорошо тренируют своих сынов. Когда те поймут основной закон бытия: «Чувств не выказывай», землетрясения и взрывы должны сказать спасибо, если дождутся сдержанного: «А, что там?» Однако и Кембридж не всесилен, тем более Итон. Совесть догрызла Роналда Фиша до того, что железный костяк рухнул. Пунцовое лицо, взъерошенные волосы, вылупленные глаза и дрожащие пальцы свидетельствовали именно об этом.
– Ронни! – закричала она.
Больше она ничего закричать не успела. Ронни представил себе, что тетя Констанс озирает ее сквозь лорнет в черепаховой оправе, и сердце его раскололось, кровь Фишей вскипела. Теперь он не колебался.
Он прыгнул, схватил ее, прижал к себе, и Бакстер против воли услышал целый каскад покаяний. Ронни рассказывал, что он свинья, мерзавец, подлец, негодяй, собака и червь. Если бы он говорил о Перси Пилбеме, он не нашел бы лучших определений.
Диалог не нравился Бакстеру и в этом виде, но дальше его просто затошнило. Сью сказала, что виновата она одна. Нет, сказал Ронни, нет, нет и нет. Она (Сью). Нет, он (Ронни), поскольку он собака и червь. Мало того, он гад, идиот и остолоп.
– Ничего подобного!
– Мне лучше знать!
– Нет!
– Да!
– Как ты можешь это говорить?!
– А я тебя люблю все равно.
– Ну что ты!
– Люблю.
– Что ты!
– Люблю и люблю.
«Сколько можно? – томился Бакстер. – Нет, сколько же можно?»
Ответ пришел очень быстро. Где-то у окна послышался вежливый кашель.
– Ваша рукопись, мисс, – сказал Бидж.
Сью посмотрела на него. Ронни тоже посмотрел. Она о нем забыла, он думал, что дворецкий где-нибудь внизу. Никто ему не обрадовался.
– А, Бидж! – сказал Ронни.
