– Кстати, о чайках, – заметила Юнна, – ты помнишь ту, что сломала крыло и каждый день с трудом приползала к нашему крыльцу? Думаю, ты была садовницей, когда пыталась подбодрить ее, давая корм, который она даже не в силах была есть. И что произошло: я ударила птицу по голове сачком, которым ловят щук, когда ты была за домом, ну а потом… все было кончено ударом молотка. Я уверена, в чайке уже вовсю кишели черви. То, что уничтожено, залатать нельзя. Вообще-то, ты испытала облегчение. Ты восхищалась мной. Так ты говорила.
– Ну да, – призналась Мари, – но это в любом случае совсем другая история, это неудачный пример…
– Есть случаи, – произнесла, не слушая, Юнна, – есть случаи, когда естественное отсутствие точки зрения единственно верно. Как было в тот раз, когда несколько типов причалили к берегу в дурацкой пластиковой лодке, фиолетовой какой-то, и они перестреляли бы всех наших птиц, прежде чем им успели помешать! Эти типы были просто омерзительны, но это ничего не меняет. Вспоминаешь?
– Да, помню!
– Вот видишь. Ну да, я спустилась к берегу и сказала то, что думала. Никакого эффекта. Они просто-напросто высмеяли меня и стали шататься по острову с ружьями.
– Это было ужасно! – согласилась Мари.
– Да, ужасно! И тогда я подумала, что как раз теперь единственно правильно и справедливо – пробить дыру в их лодке, это может послужить им уроком, не правда ли? Несколько дыр по ватерлинии[44], бах!
– Но как они добрались домой?! – воскликнула Мари.
– Они вычерпывали воду. А может, у них была с собой ветошь, чтобы заткнуть дыру.
Юнна и Мари какое-то время сидели молча.
– Странно! – сказала Мари. – Говоришь, это было в прошлом году?
– Да. Или годом раньше. И лодка была лиловая. Нет, фиолетовая!
– Но ты абсолютно уверена, что пробила дыру, или ты только думала об этом?
Юнна поднялась и поставила грязную посуду, оставшуюся после обеда, под кровать. А потом сказала:
– Возможно, только подумала… Но все предельно ясно. Тебе надо понять, что нападающий необходим всегда. Тот, кто нападает, когда никто другой не осмеливается на это. Чтобы защитить…
– Ха-ха! – вскричала Мари. – Ты умеешь заставить меня согласиться с тем, что не имеет к делу никакого отношения! Во всяком случае, ты думаешь, что стрелять весело! В ночь на Ивана Купалу ты изрешетила пулями всю трубу летней баньки, и с тех пор она вечно дымила. Я хоть слово об этом сказала?! Нет! Но теперь позволь мне сказать тебе раз и навсегда, что я ненавижу этот пистолет!
Мари взяла ведро с помоями и вышла.
Немного погодя она вернулась:
– Юнна! Они опять здесь. Эти, на фиолетовой пластиковой лодке. Ты не можешь спуститься к берегу и поговорить с ними?
– Если они рискнут, – ответила Юнна. – Но может, они приплыли, чтобы извиниться. Может, у них с собой вода. Или дрова. Подожди, я пойду погляжу.
Когда Юнна успела пройти полдороги по прибрежному лугу, Мари бегом догнала ее.
– Возьми это, – сказала она. – Ведь никогда не знаешь наверняка.
И она протянула Юнне револьвер.
Лето успело войти в июнь. Юнна все переходила от окна к окну, переходила не спеша и, думая, что это незаметно, стучала по барометру, выходила на склон холма, на мыс и снова, войдя в дом, роняла какие-то слова о делах, что не были как следует выполнены, и ругала чаек, которые кричали и спаривались как проклятые, и высказывала свою точку зрения на местное радио с его самой идиотской программой – например, о дилетантах, выставлявших свои картины и воображавших себя пупом земли.
Мари ничего не говорила, да и что она могла сказать…
В конце концов Юнна пустилась во все тяжкие, она, словно баррикаду, выстроила целую теорию против своей профессии с ее вечными муками; с помощью маленьких, тонко отшлифованных инструментов она начала мастерить разные изысканные мелочи из дерева, которые выходили все меньше и меньше, все красивее и красивее. Она плавала на западные острова, чтобы отыскать нужную корягу в лесу, бродила кругом по берегу и собирала выброшенные волной на сушу необычные куски древесины, необычные по форме, такие, что могли подать идею, и все вместе приводилось в порядок на столярном верстаке, складывалось в равные кучки… меньшие, большие… Каждый отшлифованный морем обломок дерева, который так и норовит помешать тебе создавать картины.
Однажды Юнна, сидя на склоне холма, занималась тем, что отделывала овальную деревянную шкатулку. Она утверждала, что шкатулка – африканского дерева, но название его она забыла.
– А крышка у нее тоже будет? – спросила Мари.
– Естественно!
– Ты всегда работала с деревом? Я имею в виду не резьбу и не гравюры, а по-настоящему?
Юнна отложила шкатулку в сторону.
– По-настоящему? – повторила она. – Это было бы бесподобно. Пойми наконец, что я играю. И думаю играть и дальше. Ты что-то имеешь против?
Явилась кошка и села напротив, неотрывно глядя на них.
– Рыба, – сказала Мари. – Нам надо вытащить сеть.
– А что случится, если я ничего другого не стану делать, кроме как играть? Аж до самой смерти, что вы скажете тогда?
Кошка закричала – злобно-презлобно.
