Мари села и стала писать. Закончив, она вошла в мастерскую и спросила, можно ли ей прочитать рукопись.
– Скорее всего – нет! – ответила Юнна. – Сок стоит на кирпичной полке у открытого очага, и возьми с собой карманный фонарик, на чердаке света нет. Ты пойдешь завтра на почту?
– Да. Забрать мне твои папки?
– Их я заберу позднее, они слишком тяжелые. Но не могла бы ты купить по дороге немного помидоров, и сыра, и стиральный порошок? И горчицу! Я все это написала. И оденься теплее, – говорят, завтра температура опустится до десяти градусов. Не потеряй записку и будь поосторожней на улице, там ужасный гололед.
– Да, да, да! – ответила Мари. – Я знаю, знаю!
На чердаке Мари, по своему обыкновению, остановилась на лестнице и поглядела на гавань. Она послала рассеянную мысль Линнее, которая ничего не знала о любви.
В тот год, когда Мари и Юнна совершили свое великое путешествие[75], Мари вдруг чрезвычайно заинтересовалась кладбищами. Куда бы они ни приезжали, она узнавала, где находилось кладбище, и не успокаивалась, пока не посещала его. Юнна была удивлена, но смирилась с этой странной манией и думала, что, пожалуй, это пройдет, прошлый раз был музей восковых фигур, и этого хватило не очень надолго. Она послушно следовала за Мари по дорожке вверх и по дорожке вниз меж тихими ухоженными рядами могил и склепов, немного снимала то тут, то там, хотя, по правде говоря, Мари до этого не было дела, она предпочитала неподвижность, определенность. Было очень жарко.
– Разумеется, это красиво, – сделала было попытку Юнна, – но кладбище у нас дома гораздо красивее, а туда ты не ходишь.
– Нет, – ответила Мари, – там только те, кого мы знаем, те, что здесь, – куда дальше от нас. – И она заговорила о другом.
Те могилы, что Мари искала, были заброшены и покрыты дикорастущей зеленью. Там Мари стояла подолгу, абсолютно удовлетворенная посреди всей этой неукротимой растительности, раскинувшейся джунглями, на священной земле.
То было абсолютно такое же ощущение покоя, как на кладбище
– А Помпея? – предложила Юнна. – Там ведь целый город – одно-единственное сплошное кладбище. Совершенно пусто и бесстрастно.
– Нет, – возразила Мари, – вовсе не пусто. В Помпее кладбища есть повсюду.
Они приехали на Корсику.
Юнна спросила:
– Мы можем продолжить наш путь автобусом? Тогда не надо брать номер в гостинице на ночь.
Юнна некоторое время смотрела на Мари, а потом сказала:
– Ну ладно! Как хочешь! Пусть будет кладбище!
В номере отеля Мари попыталась объяснить:
– Это было ужасно. Ведь здесь их осталось гораздо больше, чем где бы то ни было!
Юнна сидела с картой и расписанием автобусов, разложенными перед ней на столе; она составляла планы, а когда Мари повторила, что это было ужасно, она отбросила от себя бумаги и разразилась:
– Ужасно… ужасно! Оставь в покое мертвых и веди себя как человек! Будь спутницей!
– Извини! – сказала Мари. – Я не понимаю, что на меня находит!
И Юнна сказала:
– Надо просто подождать! Все будет хорошо.
Вечером Юнна снимала камерой на узкой улице городской окраины. Все окна и двери были из-за жары открыты настежь.
Свет заката отливал золотом и багрянцем. Юнна снимала играющих на улице детей. Они старались изо всех сил, пока не обнаружили, чем она занималась, и, утратив естественность, столпились вокруг нее, изображая паяцев.
– Ничего не выходит, – сказала она. – Как жаль! Такое прекрасное освещение!
Когда Юнна убирала «Конику» в футляр, к ней подошел маленький мальчик с рисунком в руке и спросил, нельзя ли его сфотографировать.
– Конечно, – ответила Юнна, пожелавшая быть доброй. – Я сниму тебя, пока ты рисуешь.
– Нет, – отказался мальчик. – Только картинку. – И поднес картинку к лицу Юнны. Картинка была нарисована толстым карандашом на листе картона, должно быть вырванного из какой-то упаковки, и казалась очень выразительной.
– Это могила, – объяснил мальчик.
Совершенно верно. Могила с крестом, венками и плачущими людьми. Интереснее всего был внизу поперечный разрез черной земли и гроб, в котором лежал кто-то, скалящий зубы. Юнна засняла картинку.
– Хорошо! – одобрил мальчик. – Теперь-то уж он точно никогда больше не поднимется наверх! Я хотел только узнать…
Какая-то женщина вышла на крыльцо и позвала мальчика.
– Иди в дом, – сказала она, – и кончай с этими вечными глупостями. – Повернувшись к Юнне и Мари, она продолжила: – Простите Томмазо, он всегда рисует одну и ту же картинку, а ведь случилось это уже год тому назад.
– Это был его отец? – спросила Мари.
– Нет-нет, это был его несчастный брат, его старший брат.
– И они были очень близки друг с другом?
– Вовсе нет, – ответила женщина, – Томмазо не любил его, ну ни капельки… Я не в силах понять этого ребенка.
Она загнала мальчика в дом; прежде чем он исчез, она повернулась и сказала:
