– Ты что-то сказала?
– То, что обоих наших отцов звали Виктор[82].
Юнна не расслышала и распорядилась:
– Иди домой и немного согрейся, пока не настанет твой черед караулить лодку.
Юнна осталась рядом с лодкой, боровшейся с волнами и ветром, и пыталась придумать способ спасти ее… должен же найтись какой-то способ – быть может, совсем простой.
Когда стемнело, они поменялись местами. Мари спустилась вниз к лодке, а Юнна села за работу, хотела набросать чертежи новых конструкций; ее снова и снова обуревали раздумья о том, как обезопасить «Викторию», когда налетит буря. Решетчатые настилы и крепкие мачты – неосуществимо. Лебедка или ворот – тоже плохо. Система шлюпбалок[83] – тоже не годится. Юнна все чертила и чертила, а потом швырнула листы в открытый очаг. Но она не оставила попыток придумать новые немыслимые конструкции.
Стало темно, они и не заметили когда. Мари едва могла различить пену на волнах. На востоке море обрушивалось настоящими водопадами и устремлялось дальше; на западе шипел вокруг мыса прибой, и там, где-то в середине, стояла «Виктория».
Хочешь не хочешь, Мари вернулась в дом.
– Ну? – спросила Юнна.
– Странно, – ответила Мари, – здесь, в глубине острова, шторм слышится совершенно по-другому. Он будто течет, сливаясь с чем-то в единый поток; кажется, будто звучит долгий поющий звук, однажды ты попыталась записать его на кассету – и получился один-единственный шуршащий бесконечный… без конца и края звук…
Юнна резко спросила:
– Как лодка?
– Думаю, хорошо. Почти ничего не видно…
– Ты ведь можешь написать о том, как звучит шторм, – посоветовала Юнна, – тебе нравится вставлять шторм почти во все, что ты пишешь. Ты проверила кормовые лини?
Мари ответила:
– Думаю, они уже под водой. Вода поднимается.
Они сидели за столом друг против друга, не разговаривая. «Мой папа, – думала Мари, – как он любил бурю… Он так радовался, когда она налетала вместе с ветром, тогда он не впадал больше в меланхолию. Он ставил шпринтов[84] и брал нас с собой в море…»
Юнна сказала:
– Я знаю, о чем ты думаешь: вы всегда надеялись на непогоду, потому что тогда он радовался. А если ненастья не было, он обычно говорил: «Спущусь-ка я ненадолго вниз и взгляну на лодку». Но поверь мне, он шел лишь взглянуть на волны!
– Мы это знали, – промолвила Мари. – Но мы ничего не говорили.
Юнна продолжала:
– Право, твоему папе не составляло никакого труда вытащить наверх свою лодку, для него это была попросту игра. Не съесть ли нам что-нибудь?..
– Нет, – ответила Мари.
– Может, мне стоит спуститься вниз и посмотреть снова?
– Едва ли. Лодка стоит на том же месте, где стоит.
Юнна спросила:
– Когда это было, что мы вдруг заметили – дальше она не поплывет? Пару лет тому назад?
– Возможно, и так. Жизнь идет своим чередом.
– Когда ты вытаскивала камни из воды в гавани?
– Пожалуй, тогда, – подтвердила Мари. – Но вот что было интересно: ты не в силах была поднять и покатить дальше камни… Понимаешь, тут в голову приходят такие идеи… О подъемной силе… О том, чтобы применить вагу[85]. Чтобы вычислить баланс, угол падения и попытаться схитрить…
– Да-да, – подтвердила Юнна, – попытаться схитрить… я знаю. Но не говори со мной о подъемной силе именно сейчас. Что-нибудь еще осталось в той бутылке?
– Думается, глоток.
Мари пошла за бутылкой с ромом. Ноющие, дребезжащие звуки бури заполнили всю комнату, неумолкающие, усыпляющие, будто едва заметное дрожание, как будто ты на борту большого парохода.
– Он очень много путешествовал, – сказала Юнна.
– Ну да, когда получал стипендию.
Юнна сказала:
– Я говорю не о твоем папе, я говорю о моем. Он рассказывал нам о своих путешествиях. Никогда, бывало, не узнаешь, что он выдумал и что произошло на самом деле.
– Тем лучше, – промолвила Мари.
– Подожди… Это были ужасные вещи, о бурях тоже, хотя он ведь никогда не плавал на судах.
– Тем лучше, – сказала Мари.
– Ты перебиваешь меня! А когда он, бывало, заговорится и не знает, как закончить свой рассказ, он только добавлял: «А потом полил дождь, и все отправились по домам».
– Замечательно! – воскликнула Мари. – Очень хорошо! Именно конец бывает трудно придумать.
Она сходила за сыром и хрустящими хлебцами и спустя некоторое время продолжила:
– Мой папа… Он рассказывал не для нас. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю: вообще-то, он говорил совсем мало…
Юнна разрезала сыр на ломтики и сказала:
– Мы ходили в библиотеку и брали книги на дом. Он и я. Только мы. Это было словно сидеть у папы в кармане.
– Я знаю. Он, мой отец… знал грибные места, он брал нас с собой. Раскуривая свою трубку, говорил: «Семейство, собираетесь!» Но больше любил ходить один. Он прятал корзинки с грибами под елкой и приводил нас ночью, с карманным фонариком… Ты понимаешь – это было жутко и чудесно! Он делал вид, будто забыл, под какой елкой лежали корзинки… А потом мы сидели на веранде и чистили грибы, и ночь была на дворе, и керосиновая лампа горела…
