Но потом, когда нас отпустили и мы вдруг поняли, что это последний день, мы бросились вниз по лестнице в сквер, перекрикиваясь друг с другом! Мы побежали в «Айкалу», выставили все столы в ряд друг за другом в середине кафе, а Бенвенуто поднялся и серьезно продекламировал
Мы пели сентиментальные песни о Туонельском лебеде[142].
– За твое здоровье, – сказал Сайло и обежал вокруг всего стола, чтобы пожать мне руку.
Виртанен помахал мне и улыбнулся более дружелюбно, чем в прошлое Рождество, а наш коммунист Тапса кричал мне, что он опозорился – сделал маленькую картину безо всякой пропаганды – и не могли бы мы обменяться нашими произведениями искусства?
И официантка первый раз улыбнулась.
Кто-то крикнул: «В Свеаборг!»
Это был самый подходящий день для поездки в Свеаборг, шторм захлестывал бастионы, мы бежали по ветру и танцевали на краю самого дальнего мыса, а все кусты были светло-зеленые и упрямо сопротивлялись порывам ветра.
И мы долго стояли и смотрели на гордую надпись на мече Густава: «Стойте здесь, на собственной земле, и не рассчитывайте на чужеземную помощь». Ко всему прочему, это был День авиации, повсюду развевались флаги, и летчики парили над ярко-синим морем, где, как обычно, менялись тени от облаков.
Мимо прошел стокгольмский пароход, большой и белый. Я ходила вокруг по самому краешку воды и искала мотив для эскиза, их было много. Тапса нашел весенний лук и отдал его мне.
Когда мы вернулись в город, спустились сумерки, повсюду уже светились рекламы, и народ медленными группами тянулся по Эспланаде[143].
Мы решили пойти в кафе «Фенниа», кое у кого из нас еще остались деньги.
В «Фенниа» гремел джаз, синие и зеленые световые кегли метались на пустом паркете площадки для танцев.
Нас было восемь мальчиков, Ева Седерстрём и я. Ева то и дело смеялась, протирала носовым платком свои ботинки из блестящей кожи и попросила у меня пудру. Мы уселись за большой стол и заказали пиво. После двух лет общения изо дня в день мы вдруг перешли на «ты» друг с другом и открыли, что Пётея и Саукконен были переодетые принцы и что их зовут Урбанус и Иммануэль!
– Теперь я знаю, – воскликнула Ева, – теперь я точно знаю, что не хочу пить свое обычное вино! Я хочу попробовать разные вина, и ничего другого я сегодня не хочу! – Потом она одна выпила половину бутылки; она, которая всю зиму проплакала из-за пустых бутылок, выпитых мальчишками и разбросанных всюду на лестнице.
Тапса и я кружились в безумном вихре венского вальса, так что никому другому места не оставалось, а потом он купил мне розу. Когда мы вернулись к столу, Ева вскочила и сказала, что теперь она хочет танцевать хамбо[144]. Но это трудный танец, и никто из нас танцевать его не умел.
Мэнтюнен весь день был очень молчалив. Когда мы танцевали, его лицо стало совсем красным, и он задрожал. Я, собственно, никогда не думала особенно много о Мэнтюнене, но, когда он задрожал, это передалось мне, словно зараза, и всю меня будто наэлектризовали. Это было очень приятное чувство, которого я никогда раньше не испытывала. И как жаль, что это чувство вызвал именно Мэнтюнен. Потом Ева захотела домой. Она сказала, что у нее заболел живот. Виртанен провозгласил тост за всех Ев и разбил бокал (платил Мэнтюнен).
Мы вывалились в холодную синюю ночь, и Виртанен, Мэнтюнен и я пошли, распевая, через весь город, потом мы оказались в парке Кеспериа, который, темный и густой, спал около залива Тёлёвикен. Весь залив был как одно светло-красное водное зеркало до самого Сёрнеса; мы швырнули наши плащи и пальто в какие-то заросли и нырнули под деревья. Я поднялась в гору, птички уже начали чирикать то здесь, то там, и слабый красный рассвет проснулся на востоке. Я радовалась до боли и протянула руки прямо вверх, позволив ногам танцевать, и тогда я услышала топот шагов вверх по склону, это был Олли Мэнтюнен, который пришел за мной. И я начала смеяться, потому что он был точь-в-точь как одна из папиных скульптур – очень молодой лось. Мы гонялись друг за другом вперед и назад, назад и вперед и очень веселились, а когда я позволила ему поймать меня, то вскрикнула так громко, что и на небе услыхали.
Но он собирался лишь что-то объяснить, поэтому я побежала своей дорогой. Разговоры мне были в тот момент неинтересны, хотя в какое-то мгновение я подумала о том, что он мог прийти в отчаяние.
Я нашла свой плащ. Иммануэль заснул в куче увядших листьев, а Виртанен ушел домой. Я брела очень медленно по городу с плащом на руке. Начало немного поддувать, прохладный утренний ветерок! Город был абсолютно пуст.
Я подумала о том, что смешно, когда говорят: «Так трудно быть счастливым».
