Он знал абсолютно все о коробке Томпсона под кроватью, о его запоре и о его мягком стуле, о добрых старушенциях Линды в «Батлер армс». Как раз теперь таких, которым сто лет, там уже не водится, а есть всякие другие.
Она сказала:
– Тогда расскажу о музыке. Каждый вечер, когда прохладно и чудесно, в парке, пока не стемнеет, играет музыка. Все мамаши приходят в музыкальный павильон и приводят с собой детишек, да и все, кто любит музыку, тоже там. Звонят церковные колокола, а небо – такое золотистое… На деревьях же полным-полно черных птиц.
– Ты имеешь в виду, что это в Гвадалахаре?
– Да, в Гвадалахаре.
Отдаленное, хорошо известное название Гвадалахара – имя его беспомощной ревности и тайной жизни Линды, безропотно и смиренно перенесенных суровых лет с матерью, хранившей, пока умирали пятеро маленьких сестер и братьев Линды, вечное молчание. Он знал их имена наизусть, пятеро маленьких мертвых сахарных черепушек из Гвадалахары.
– Они играли вечернюю музыку, – говорила Линда. – А музыкальный павильон очень красив!
Все, сейчас уже ничто не поможет, оставалось только пережить всю эту беду с матерью, которая никогда не могла приехать к ним из-за того, что кто-то был болен или кто-то умер… и с папашей, который вечно спал под аркадами… и, ясное дело, пережить эту беду с Линдой, которая, держа хворого ребенка вместе с матерью, ползла по площади… А потом они вползли на церковные ступеньки и устремились дальше к алтарю…
Он, вздохнув, сказал:
– А еще у вас были белые воздушные шары.
– Нет, – ответила Линда, – они были разноцветные. Церковная крыша – сплошь покрыта яркими воздушными шарами. Хворому ребенку разрешалось самому выбирать цвет шара. Белые – самые главные на похоронах…
– Ну и что же? Зачем нам говорить об этом здесь?
– Но я не говорю о церкви, – защищалась Линда. – Я говорю о музыкальном павильоне. Пока музыка не играет, дети бегают вокруг, гоняются друг за другом и кричат, а мамаши зовут их, а самых маленьких поят молоком. Потом становится все темнее и темнее, и в конце концов зажигают лампы…
Она закрыла глаза, чтобы увидеть музыкальный павильон, его высокую, украшенную птицами, округлую крышу на плечах каменных женщин, деревья в парке с его изобилием свистящих птиц, которых никто не видел, пока они, черные на чернеющих деревьях, не находили пристанище на ночь. Верхушки деревьев шевелились и трепетали от крыльев птиц на фоне золотистого неба. Мраморный колодец белел, как снег, а вскоре длинными дугами под крышей павильона зажигались фонари и начинала играть музыка…
– Нам пора идти, – напомнил Джо. – Автобус из Тампы может прийти в любое время. А какую музыку играли в этом павильоне?
– Вечернюю…
– А она любит музыку?
– Не знаю, – ответила Линда.
– А она когда-нибудь смеялась, твоя мама? Плакала она? Плакала, когда умирали дети?
– Нет.
– Но что она делала тогда, что говорила?
– Ничего не говорила. А что она должна была сказать?
– Не могу понять, не могу осознать то, что ты вечно болтаешь о стариканах и умирающих, когда происходит столько всего важного именно в этот момент. Думаю, это глупо, я только расстраиваюсь, слыша, какие беды происходили с вами в этом городе.
– Но нам было хорошо, – удивленно произнесла Линда, – мы вовсе не были несчастны.
Они возвращались по пирсу, и всю дорогу Джо искал что сказать, но не находил ни единого слова.
Когда же они подошли к «Баунти», Линда улыбнулась и, как обычно, ненадолго замешкалась из вежливости, лишь на какой-то миг, глядя, как он возвращается обратно на корабль.
Ребекка Рубинстайн постоянно ездила на такси. У нее было плохо с ногами, однако с деньгами – вполне хорошо. Каждый день она брала такси и ехала обедать в одно и то же место, в пустынный ресторан возле большой автомобильной трассы, далеко к северу от «Батлер армс». Независимо от времени завтраков и обедов других людей она упрямо вкушала свои трапезы в то время, когда рестораны бывали пусты. Миссис Рубинстайн заметила, что с годами хорошая пища становится для тебя все важнее – горькой и простой радостью. Однако вместе с тем еду – сознательную и приносящую наслаждение – она почитала презренной радостью, строго личным и интимным действом.
Когда-то она читала о кочевниках, предположительно арабах, вкушавших свою пищу лишь в уединенности. Прикрыв лицо платком, уступали они своим отнюдь не эстетичным, животным потребностям в еде. А быть может, каждый из них отворачивался от других, тактично прожевывая пивцу и пожирая взглядом открывающийся ему собственный горизонт. Подобная картина развлекала ее.
Дети Израиля наверняка трапезовали вместе, в библейской сутолоке и с большим аппетитом. Миссис Рубинстайн, будучи сионисткой, все же никогда не вступала в дискуссии с кем-либо другим, кроме себя. Поэтому в душе ее жил свой собственный араб, которому она порой милостиво предоставляла очко в игре. В этом случае ему дозволялось сохранить контуры своего собственного горизонта. Она рассматривала свое право на обед как наложенную на самое себя пеню. Среди всех действительно уродливых и клинически безликих ресторанов она выбирала наихудшие.
