Ела она только один раз в день. Такси ждало ее у дверей ресторана. Пока в учтиво-благоговейной тишине пред ней одна за другой расставлялись тарелки, она, обедая в пустом помещении, была прекрасно осведомлена о таксометре, который, тикая, поглощал цент за центом. Он тикал и заглатывал ее денежки. Это был изысканный штраф, придававший одновременно трапезе известную грустную праздничность.
Когда подавали мясо, она обычно думала об Абраше, как по команде вспоминая это толстое тихое дитя, которому ее любовь приносила слишком много еды. Вспоминала его манеру рассматривать дымящийся бифштекс – из-под опущенных ресниц, ненавистно и жадно.
«– Ешь, мой любимый мальчик, станешь большим и сильным, еще сильнее мамы!»
Подростком он стал тощим, как олень, тощим от упрямства и очень красивым. А потом снова потолстел… жирный робкий бизнесмен!
Ребекка Рубинстайн разрезала биток, но нож соскользнул, мясо съехало на скатерть, проложив широкую дорожку жира и оставив глазок соуса на краю тарелки. С быстротой молнии кинула она кусочек битка обратно и попыталась вытереть скатерть и тарелку салфеткой: официант ничего не видел. Льняная салфетка – большая и неудобная – просто купалась в еде, и с нее стекало что-то мерзкое, клейко-бурое… Дрожа от отвращения, миссис Рубинстайн держала эту испачканную салфетку под столешницей, ее надо было спрятать подальше – может, на окне за гардиной.
Она с трудом поднялась, держа салфетку спрятанной за спиной, но тут из своего угла выскочил внимательный официант, и она крикнула ему, что здесь слишком жарко, невозможно это выдержать, нужно открыть окно.
– Сожалею, – ответил официант, – окно не открыть, но минуточку!..
Внезапно влажный поток воздуха хлынул вниз с потолка, приподняв ленту на шляпке миссис Рубинстайн. Она, попятившись обратно к столу, стала шарить на ощупь свободной рукой, ища плащ, лежавший на спинке стула. «Теперь он явится ко мне снова, повесит на меня плащ и подвинет стул под мой зад, какой дурачок – просто невыносимо…»
– Спасибо! – сказала она. – Как любезно с вашей стороны!
Возможно, он ничего не заметил. Салфетка была сунута под плащ, и миссис Рубинстайн придерживала ее локтем.
Когда официант удалился, миссис Рубинстайн спрятала проклятую салфетку в свою сумку и вне себя от ярости прошептала:
– Все испорчено. Гадство!
Десерт ей подали, но она по-прежнему сидела неподвижно. Ее переполняло отвращение. Она ужасно устала, ногам ее уже никогда не дойти даже до машины. И оттого что она закурила, лучше не стало. Усталость овладела и коленями. Но где-то же дóлжно ей пребывать.
Перед рестораном остановился мотоцикл. То был Баунти-Джо. Он стремительно, как это свойственно юности, промчался к стойке, словно бы скользя лишенными суставов ногами. «Ой-ой – тощий, как олень…» Миссис Рубинстайн неподвижно затихла. Да, тот, что вошел в ресторан, был он – изощренный, невозмутимый, пугающе сознательный юный Абраша. Да и осанка, и посадка головы – те же самые… Юноша заказал гамбургер и кофе.
Ее проницательный взгляд наблюдал за ним. «Они честны, – думала Ребекка Рубинстайн. – За
Она передвинула свою тарелку, прикрыв самое большое пятно от соуса, и подозвала к себе Баунти-Джо, легко щелкнув пальцами в молчаливой пустоте.
Она сказала:
– Я знаю, что вы – Баунти-Джо. Моя фамилия Рубинстайн. У нас в «Батлер армс» проверяют часы, когда появляется ваш мотоцикл.
– Приятно это слышать, – ответил Джо.
Его гамбургер будто хвастался большими ломтями белого хлеба, влажного от пара. Он выжал из тюбика томатный соус на все это великолепие и стал есть. Казалось, он отметил ее как нечто дружественное, доброжелательное и спокойно посвятил себя еде. «И как он не боится, – подумала миссис Рубинстайн, – ведь я, во всяком случае, пугаю людей, я невообразима».
