– Но они ведь довольно далеко отсюда, – ответила Элизабет Моррис.
– Вместе можно быть и не встречаясь, – объяснила миссис Хиггинс. – Ты, что так умна, знаешь это достаточно хорошо.
Они сидели на скамье в городском парке в довольно ранний час. Утром здесь было лучше всего, позднее же – слишком людно.
– Я получила песню, – рассказывала Ханна Хиггинс. – Мой внук-трубач прислал мне колыбельную.
Открыв сумку, она показала его письмо:
– Посмотрите, как красиво он записывает ноты. Они точь-в-точь птицы на ветке.
Элизабет Моррис прочитала ноты и сказала, что музыка хороша и очень самобытна.
Миссис Хиггинс залилась краской.
– Господи боже мой, – сказала она, – как удивительно красиво! Здесь сидишь ты и читаешь музыкальную грамоту, как другой читает газету. Ты и играть умеешь?
– Я сыграю тебе эту песню вечером.
Миссис Хиггинс откинулась на спинку скамейки и скрестила руки на своем округлом животике. Она смеялась, вся отдавшись глубокой гармонии, воцарившейся в ее душе. Гармонии с тем порядком вещей, который всегда выпадает на долю лучших.
– Здесь слишком жарко, – сказала миссис Моррис и встала, почему-то испытывая внезапное раздражение.
Старинное пианино, выкрашенное, как и все в вестибюле, в белый цвет, было закрыто шелковой шалью.
– Оно плохо настроено! – сказала Элизабет Моррис.
– Да, – кивнула миссис Хиггинс, – но это не важно.
– Не важно? – резким голосом спросила миссис Моррис. – Не важно, что пианино плохо настроено?
Ханна Хиггинс, опустив глаза, заметила, что сморозила глупость, ведь она все время совершает ошибки, не понимая, что важно для других людей.
– Садись и слушай! – прервала ее Элизабет Моррис. – Я сыграю твою песню как мелодию – совсем просто.
Пианино было своего рода исторической достопримечательностью начала века. Звуки прорывались с трудом, тонкие и отрывистые, а струны внутри старинного неухоженного инструмента гудели, как музыкальный автомат.
Она прислушивалась, плененная давным-давно забытой формой музыкального произведения, выражавшего совсем иную полноту чувств, а потом сказала:
– Внимание! Сейчас ты услышишь песню как музыкальную пьесу. А потом я сыграю ее как вальс.
Ханна Хиггинс промолчала.
В конце концов Элизабет Моррис сыграла мелодию как салонную музыку в стиле джаз-рок: та-ти-та, и тут пианино очнулось и выдало ей даже больше, чем она ожидала. Мнимо спотыкающаяся, заикающаяся, хрупкая, готовя лопнуть, словно струна, лихо и строго соблюдающая ритм песня, убаюкивая, колыхалась над «Батлер армс»: та-ти-та – прозрачная, как вода, и независимо-суверенная в своей простоте.
Внезапно и резко Элизабет прервала игру и повернулась на стуле:
– Какой вариант понравился тебе больше всего?
– Первый и последний, – прошептала Ханна Хиггинс. – Какая ты, должно быть, счастливая!
Мисс Фрей и Пибоди, стоя на лестнице, зааплодировали. Миссис Рубинстайн не шевельнулась. Она единственная здесь, в пансионате, понимала, что Элизабет Моррис была незаурядной пианисткой.
–
Тогда миссис Моррис продолжила игру, одинокая в своей собственной – знаменитой и прославленной – душе, оцененной многими за ее спотыкающиеся интонации, рваные ритмы и гениальную ошибочность.
Три старенькие дамы из «Приюта дружбы» пересекли дорогу, чтобы послушать; никто их имен не знал.
Мисс Рутермер-Беркли позвонила в колокольчик у изголовья своей кровати.
– Линда, дитя мое! – сказала она. – Открой дверь, я хочу послушать музыку. Наши дамы внизу танцуют?
– Да, – ответила Линда.
– Тогда, будь добра, подвинь соломенные стулья, чтобы освободить побольше места.
Миссис Моррис играла весь вечер. На улице толпилось множество людей, слушавших музыку. А над ними колыхались и парили звуки, свежие, словно весенняя зелень, и напоенные горестной чистотой и радостью, звуки, осторожно погружающие в угловатые, насыщенные диссонансами темы, уходящие корнями в нью-орлеанский джаз, ведь Нью-Орлеан считается родиной джаза.
А люди танцевали и на улице.
Почувствовав, что все устали, миссис Моррис начала играть свою музыку к фильмам, неопределенную и спокойную, которая просто избавляла от тишины. Она не скупилась на время. Потом дошла и до
Все подошли к пианистке, сгрудившись за ее спиной, словно в молельном зале как раз перед самыми летними отпусками или каникулами. Они запели хором.
Миссис Рубинстайн подумала: «Какая великолепная организованность!»
Они спели все куплеты.
Так дозволяют зажженной искре погрузиться в отдых и покой. Так же как в любви, упоение не оставляют в одиночестве, но вводят его в тихую гавань.
Когда песня была спета, миссис Моррис закрыла пианино и постелила сверху шелковую шаль. Три дамы из «Приюта дружбы» поблагодарили ее за музыкальный вечер и отправились обратно в свой пансионат.
Назавтра они встретились на лестнице, и Пибоди разразилась речью:
– Миссис Моррис, я так рада, что вы наконец-то нашли себе хобби!
– Хобби?
