Кафе «Сад» располагалось в большом красивом помещении, декорированном так, чтобы вызвать в памяти картины джунглей: изображения деревьев с плодами манго и множеством стелющихся по земле корней. С крон деревьев свисали змеи и обезьяны, а пальмы отступали от карнизов, венчающих крышу, чтобы расти дальше над их головой.
– Художника, вероятно, воодушевил Силвер-Спринг, – сказала мисс Пибоди. – На будущей неделе мы поедем туда из пансионата «Батлер армс» и совершим путешествие в джунгли по реке. В Силвер-Спринге есть еще аквариум и ферма, где разводят змей. Вы в первый раз во Флориде?
– В первый и последний, – ответила миссис Томпсон.
Почки были ужасающе невкусны, почки не сочетались с желе и кофе с молоком.
– Извините, – произнесла Пибоди, – мне надо на минутку выйти.
На улице она почувствовала себя лучше.
Томпсон сидел на своем обычном месте в баре Палмера, он спросил:
– Пибоди, хочешь кружку пива?
– Не сейчас, – ответила она. – Я пришла предупредить… У вас – визитерша-женщина. Она ищет вас и как раз сидит сейчас там, в кафе «Сад».
– Что за женщина? Какая еще женщина?
– Ваша собственная жена! – воскликнула, вытаращив глаза, Пибоди. – Она отыскала вас!
Одним-единственным движением соскользнул Томпсон со стула в баре… Однако, сделав шаг к двери в порыве бегства, снова вернулся. Он явно и откровенно перепугался.
– Будьте добры принести нам по стакану чего-нибудь крепкого, – попросила Пибоди.
Томпсон выпил свой стакан одним глотком, потом молча постоял, плотно сдвинув густые брови… Сейчас больше, чем когда-либо, он был похож на сердитую и напуганную обезьяну.
Пибоди, положив свою руку на руку Томпсона, слегка пожала ее в знак симпатии и поспешила обратно в «Сад».
Томпсон не вернулся в «Батлер армс». Позднее мисс Фрей позвонила в бар Палмера, но Томпсон давным-давно ушел оттуда. Тельма Томпсон стояла возле телефона и, глядя обвиняюще поверх очков, говорила:
– И чем же вы тогда занимаетесь? Вы что, не можете позвонить в другой кабак?!
– Это не я заставила его исчезнуть, – сердито отвечала Фрей. – И если есть необходимость куда-то звонить, то только в больницы.
– Несчастный случай?.. – разразилась миссис Томпсон. – Но почему?! Он прекрасно существовал целых восемнадцать лет… восемнадцать лет ждала я этого дня, и вот в ту самую минуту, когда я являюсь, он исчезает. Он не мог уйти и где-то умереть, прежде чем я не поговорю с ним, он не мог сделать это намеренно!
– А он знал об этом? – спросила миссис Рубинстайн, окинув чрезвычайно долгим взглядом Пибоди.
– Нет, каким же образом? – задала встречный вопрос Пибоди. – Ну разве это не ужасно?
Она слушала, как Фрей звонила в одну больницу за другой, но в конце концов ушла в свою комнату и легла на кровать, закрывшись с головой одеялом.
Совесть рисовала Пибоди длинную трагическую серию картин, какие могли случиться… Возможно, он выпил слишком много пива и сломал себе шею; а может, бежал на первом попавшемся автобусе и бродил теперь по округе, в чужих безлюдных местах, без денег, далеко-далеко от всякой человеческой помощи… да – он ведь мог еще прыгнуть в море!
Она ведь не предупредила его насколько возможно щадяще, ей следовало бы вспомнить, что всегда лучше предоставлять возможность принимать решения другим и нельзя давать волю сочувствию. Пибоди вновь опростоволосилась, и не было никого на свете, кто мог бы разумно поговорить с ней.
Около пяти Фрей позвонила в полицию.
Между тем мистер Томпсон спал под густым кустом в городском парке. Куст напомнил ему заросли, где он часто прятался от мамы и ее сестры. Земля была теплой и сухой. Иногда он ненадолго просыпался и засыпал снова, долгие годы он не спал так хорошо!
Поздно вечером Томпсон вылез из-под куста, было тяжело подняться на ноги и почти невозможно снова выпрямить спину. Осторожно, с трудом преодолевая крохотные расстояния, заковылял он обратно в пансионат. Все огни были погашены.
Не торопясь, он открыл ящички своего бюро, потом чемодан и вытащил бумаги, удостоверявшие, заверявшие, подтверждавшие одно или другое и юридически, и статистически, и профессионально, и церковно, и вообще социально, – все документы, включавшие Александра Томпсона в общество, где он обитает.
Он положил бумаги в открытый камин вестибюля.
Безопасности ради сидя на полу в темном помещении, он разодрал целую кучу женских газет и обрывки их скомкал, а потом поджег.
Томпсон не ведал, что очаг был просто декорацией без дымохода, а на самом деле – точной копией открытых английских каминов, которыми столь восхищались родители мисс Рутермер-Беркли. Вестибюль и лестничная клетка тотчас наполнились дымом.
Томпсон открыл дверь веранды, но дым клубящейся стеной продолжал подниматься по лестнице. Казалось, будто вся греховная жизнь Томпсона взывала к небу в дыму и духоте.
– Линда! – заорал Томпсон. Он забарабанил в ее дверь и заревел: – Линда! Я снова что-то натворил!
Линда и Джо выскочили в вестибюль, голые, озаренные красными отсветами огня.
– Тут нет никакой вьюшки! – объяснял Томпсон. – Я этого не знал! Я не знал, что никакой вьюшки нет!
Из глаз его потекли слезы, и он закашлялся.
