Алиенора и Людовик стояли друг перед другом, два незнакомца, как когда-то, в первую брачную ночь, и все же между ними было столько лет, как в отравленной чаше, в которой собрались обиды, предательство, вероломство и жестокость. Евгений хотел, чтобы они начали все сначала, но Алиенора знала, что эта надежда напрасна. Она снова ступала на неверный путь. Первая ночь после свадьбы привела ее к браку, который вскоре стал невыносим. Разве может получиться лучше на этот раз? Она знала, чего ожидать, и от этого становилось только хуже.
Людовик обнял ее и поцеловал масляный крест на ее лбу.
– Если такова воля Божья, то наш долг – следовать тому, что должно быть сделано, – мрачно проговорил он. – Папа прав. Мы должны отбросить наши личные желания и быть королем и королевой.
Когда Алиенора легла на огромную освященную кровать с бесценным балдахином и благоухающими простынями, еще влажными от святой воды, ей показалось, что не только ее сердце, но и все тело разрывается на части. Как это могло произойти, если сегодня утром она ожидала, что брак аннулируют? Она почти не замечала Людовика, но его это только возбуждало, потому что неподвижная жена – это послушная жена, и, насколько он понимал, она повиновалась полученному от папы совету и подчинялась воле Божией.
Физическая близость показалась Алиеноре даже не слишком неприятной. Людовик полностью погрузился в свою роль, и, поскольку не может быть большего одобрения для брачного ложа, чем личный совет папы, ему не составило труда исполнить свой долг со всей почтительностью к окружающей обстановке и таинству момента. Потом он перевернулся на спину, положив руки на подушки за головой, и с легкой улыбкой на губах устремил взгляд на окна.
– У нас будет наследник, – сказал он, – и тогда все изменится, вот увидишь.
Алиенора в этом сомневалась. Даже если она родит в этом браке сына, те же придворные создадут те же проблемы и отодвинут ее на второй план. Она не могла представить, что Людовик будет регулярно посещать ее в постели. Может быть, недолго, пока увещевания папы еще свежи в памяти, но она хорошо его знала. Как только очарование начнет таять, он вернется к другим своим склонностям.
Больше всего ей нужна была свобода, но на нее снова надели цепи.
Алиенора не помнила такой лютой холодной зимы. Крепкие морозы начались в конце ноября, а через две недели выпал снег. Хотя самый короткий день миновал, не было никаких признаков оттепели, и рассвет по-прежнему наступал поздно, а сумерки – рано. Подступила и нужда. Очередь за милостыней у ворот аббатства становилась все длиннее, поскольку запасы продовольствия сокращались и дорожали. Бедняки голодали и замерзали. Сена замерзла, и речная торговля прекратилась. Припасы везли на санях, и приходилось растапливать лед, чтобы получить воду для приготовления пищи. Цена на хворост выросла так сильно, что уже немногие могли позволить себе разводить огонь.
Алиенора, как и Людовик, раздавала милостыню нуждающимся и навещала больных. Тяготы подданных ее тревожили, но у каждого своя участь в жизни, как и у нее. Она делала для них все, что могла.
Под неумолимой, яркой луной она гуляла с Петрониллой в зимних сумерках по замерзшим дворцовым садам. Ее тяжелый плащ был подшит горностаем, а обувь выстелена овечьей шерстью. Петронилла несла горячий камень, завернутый в слой овечьей шкуры. На ее безымянном пальце сверкало рубиновое кольцо, сообщавшее всему миру, что она теперь законная жена Рауля де Вермандуа. Его первая жена умерла, тем самым устранив препятствие для их брака, и они были приняты обратно в лоно церкви.
Дети носились и играли вокруг сестер, бросали снежки, дразнили друг друга, их голоса звенели, как хрусталь, в неподвижном воздухе сумерек. Четырехлетняя дочь Алиеноры с ее длинными льняными волосами и голубыми глазами в сумерках ничем не выделялась среди других. Она была хрупкой девочкой, но в ее худощавом тельце крылись энергия и сильная воля, и Мария бесстрашно спорила со своими кузенами де Вермандуа. Алиенора оставила ее едва учащейся ходить, еще младенцем на руках, а вернувшись, увидела требовательную длинноногую девчушку. В материнских чувствах образовался пробел. Алиенора не ощущала связи с дочерью: слишком долгой была разлука. В ее душе накопились лишь тоска и сожаление. Она снова носила ребенка, зачатого во время пребывания в Тускуле на пути домой, но отстранялась от этого, потому что думать о будущем было слишком больно.
– Тебе все равно придется скоро рассказать обо всем Людовику, – сказала Петронилла, когда они остановились возле скамейки, оглядывая заснеженные клумбы. Алиенора привезла розы из сада в Палермо, но они зацветут только летом. – Я видела, как он посмотрел на тебя сегодня, когда ты отказалась от форели с миндалем.
