– Я не дала ответа. Я хотела обсудить это с тобой, но вижу, что тебе нужно отдохнуть.
Жоффруа взял себя в руки.
– У меня достаточно сил, чтобы говорить с тобой, даже если мне осталось недолго, – с достоинством сказал он и откинулся в кресле. – Он намного моложе тебя.
– Да, – ответила она. – Он не так давно стал мужчиной, но уже был в гуще событий. Он приезжал в Париж со своим отцом. – Осознание того, что отец Генриха так недавно лег в могилу, еще сильнее напомнило о смерти. – Я не знаю, что с ним делать. Большую часть времени он был осмотрителен и молчалив, но я думаю, что это было притворство. Это не согласуется с тем, что я слышала о нем от других, которые говорят, что он бодр и уверен во всем. Я пока не уверена в нем, и это заставляет меня колебаться. – «И я думала, что ты будешь рядом, чтобы поддержать советом, но этого не произойдет». – Его отец с нетерпением ждал согласия на брак, но он всегда хотел объединить Анжу и Аквитанию – и осторожничал. Если бы Людовик уловил хоть малейший намек на их план, он бы содрал с них кожу живьем.
Жоффруа тяжело вздохнул.
– Если ты выйдешь замуж за этого молодого человека, Людовик не простит ни одного из вас до тех пор, пока жив.
Алиенора подняла подбородок.
– Меня не интересует мнение Людовика. Будучи женой, я часто боялась его настроения и испытывала отвращение от того, как он со мной обращался, но как политический противник он меня не пугает. Он мне неровня.
– Верно, неровня. – Жоффруа криво улыбнулся. – У тебя есть время все обдумать и понаблюдать за успехами герцога.
Она кивнула. Слово «время» наполнило ее скорбью.
– Тебе придется выйти замуж, – сказал он. – А достойных мало.
Она сглотнула.
– Ты знаешь, на что я надеялась.
– Конечно, знаю, но мы оба понимаем, что это не будет правильным путем для Аквитании, и сейчас мы не можем сделать этот шаг. – Его голова поникла, как будто она была слишком тяжела для его шеи, а в бледном цвете его кожи появился серый оттенок.
– Я позабочусь о том, чтобы твоему сыну уделяли внимание и оказывали поддержку, в которой он нуждается, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. – Я сделаю для него все возможное, так как знаю, что он сделает все возможное для меня и для своего отца. – Она осторожно убрала руку с его руки. – Я думаю, тебе нужно немного отдохнуть.
Жоффруа заставил себя поднять голову.
– Ты навестишь меня еще раз перед отъездом?
– Конечно, к чему спрашивать? – Она встала и слегка коснулась его лица жестом, который для других был лаской герцогини по отношению к верному вассалу в трудных обстоятельствах, но глубоко ранил ее сердце. Это было не лучшее место для прощания.
Он взял ее руку и долго не выпускал.
– Если бы я мог выкупить весеннее утро из моей юности и увезти тебя навсегда, я бы сделал это, – сказал он хриплым шепотом.
– Не надо… – Ее голос дрогнул.
– Я хочу, чтобы ты сохранила эту мечту и превратила ее в воспоминание. Этого никогда не было, но это будет всегда.
Ее сердце болезненно сжалось.
– Да, – сказала она. – Всегда.
Он замолчал, чтобы перевести дух.
– Идите. Я приеду к вам в ближайшее время. Теперь, когда я вас увидел, я здоров.
Он отпустил ее руку, и Алиенора вышла из комнаты, как будто все было хорошо, но, оказавшись за дверью, она прислонилась к стене и дала волю слезам, и они жгли ее щеки, будто кислота.
У Жоффруа не было сил скрыть свое горе, когда он смотрел, как она уходит. Казалось, что от его сердца к ее руке протянулась нить. Ему было все равно, кто увидит его слезы, он знал, что свидетелям это покажется глупостью больного человека, скорбящего о том, что у него больше нет сил служить своей госпоже и Аквитании. Правда уйдет с ним в могилу, и правда будет ему утешением.
Алиенора ухватилась за подлокотники кресла и, глубоко вздохнув, вздернула подбородок. Она снова была в Божанси, сидела на помосте в большом зале и ждала, когда собравшиеся епископы объявят ее брак с Людовиком недействительным. Документ об аннулировании брака был готов. Теперь оставалось только высушить чернила на последнем пергаменте и приложить печать.
Вчера она прибыла из Пуатье, чтобы выслушать приговор церкви и получить декрет об аннулировании брака. Это были ее последние часы в качестве королевы Франции и конец пятнадцатилетнего брака, который не должен был быть заключен. Людовик сидел рядом, бесстрастно глядя на нее. Застенчивый юноша с серебристыми волосами превратился в мелочного, одержимого Богом мужчину тридцати двух лет с глубокими морщинами на переносице. Однако в полумраке он все еще был красив, к тому же занимал влиятельное положение. Алиенора знала, что мужчины с дочерьми на выданье будут бросать на него жадные взгляды, стремясь взобраться на спицы колеса Фортуны, но, Боже, помоги бедной девушке, которая выиграет эту гонку.
