Он так и сделал, налив и себе при свете единственной лампы. Алиенора медленно потягивала напиток, не торопясь. Генрих наблюдал за ней с предвкушением в глазах, ожидая, что она скажет, хотя она подозревала, что он должен знать ответ.
– Пока еще рано, но я думаю, что у меня будет ребенок, – сказала она. – У меня дважды не шла кровь, и мне уже несколько дней нехорошо. Похоже, накануне твоего отъезда наши молитвы о наследнике были услышаны. Я очень надеюсь, что не подхватила какую-нибудь болезнь.
Генрих поставил свое вино, сделал то же самое с ее кубком и нежно притянул жену в объятия.
– Замечательная новость. Ты знаешь, когда подойдет срок?
– В конце лета или в начале осени, точнее не могу сказать.
– Ты делаешь мне честь. – Он нежно поцеловал ее. – Я рад, что ты рассказала мне об этом сейчас.
– Лучше сказать тебе лично, чем отправлять письма в Англию.
– Это отличный подарок. – Улыбка озарила его лицо. – У меня будет еще больше причин добиться успеха ради моего сына.
Алиенора прикусила губу. Не каждый ребенок был сыном, но каждый мужчина ожидал от своей жены обязанности родить его.
– Могу я тебе как-нибудь сейчас помочь?
– Еда, – сказала она. – Принеси еды. Немного сухого хлеба и меда.
Генрих подошел к двери и крикнул. Запыхавшийся оруженосец вышел и вернулся с караваем на блюде и кувшином меда, который Генрих взял у него и принес ей. Усевшись на кровать, скрестив ноги, он кормил ее маленькими кусочками и смотрел, как она жует и глотает. На Алиенору то накатывала тошнота, то подступал голод, и в итоге она съела все до последней крошки.
– Ложись. – Он похлопал по кровати, в его взгляде появился блеск возбуждения.
Алиенора бросила на него косой взгляд, но послушалась.
Он потянулся к шее и отстегнул цепочку, на которой висел его золотой крестик. Зажав его между пальцами, он провел им над ее животом.
– Если будет мальчик, крест качнется вверх и вниз, а если девочка – из стороны в сторону, – сказал он.
Алиенора рассмеялась.
– Где ты научился таким женским гаданиям?
– Моя мама показала мне, когда рожала Гильома. Я был маленьким, но помню, как она разрешила мне это сделать – хотя живот у нее был больше, чем у тебя.
– Получилось? – Она посмотрела на цепочку, сверкающую в его руке, висящую прямо над ее лоном.
– Да, – сказал он и вымученно улыбнулся. – Конечно, я бы предпочел, чтобы оба моих брата родились девочками, но это гадание только предсказывает, но не меняет пол ребенка.
Цепь медленно начала двигаться вверх и вниз маятниковыми движениями, становясь все более и более энергичной.
– Мальчик, – сказал Генрих, довольно смеясь. – Сильный и здоровый мальчик. Я не сомневался в этом ни минуты.
Алиенора подняла брови.
– Ты серьезно?
Он покачал головой:
– У Людовика не было в чреслах сил породить тебе сыновей, а у меня есть – целая династия!
– А если бы крест качнулся в другую сторону? – спросила она. – И показал, что будет девочка?
Он пожал плечами:
– Это лишь вопрос времени, когда у нас появится мальчик. Дочери тоже ценны. Только неуверенный в себе мужчина стал бы беспокоиться об этом. – Он повесил крестик ей на шею. – Носи и думай обо мне, – сказал он, затем лег рядом с ней, накрыл их обоих одеялом и уснул, положив руку ей на живот в защитном, собственническом жесте.
Алиенора еще некоторое время бодрствовала, поглаживая руку Генриха, лежащую поперек ее чрева, и думала о семье, которой они станут. А потом потянулась к крестику, который он повесил ей на шею, и улыбнулась.
Жгучее августовское солнце выбелило голубизну неба и зажало Пуатье в свирепых когтях знойной волны. Высоко в башне Мобержон комната роженицы была за толстыми каменными стенами. На ставнях висели льняные занавески, пропускавшие воздух, но сохранявшие тень. Детский крик наполнил комнату, где недавно звучал только голос Алиеноры, возвысившийся в последнем крике.
Волосы слиплись от пота, сорочка сбилась вокруг бедер, она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть, как ребенка извлекают из ее перепачканных бедер. Маленькое тельце было покрыто кровью и слизью, а пульсирующая пуповина загораживала его гениталии, так что Алиенора не могла определить пол. А потом повитуха отодвинула пуповину и засияла.
– Сын, мадам. У вас прекрасный мальчик, слава Богу, слава Богу!
Вопли перешли в громкий рев, когда повитуха вытерла рот младенца и положила его на живот Алиеноры. Он скривил лицо и задергался, но, почувствовав тепло матери, затих. Она потянулась к нему, чтобы коснуться и ощупать. Живой, корчащийся, совершенный.
Повитуха осторожно подняла малыша с Алиеноры, перерезала пуповину маленьким острым ножом, читая при этом молитву, а затем отнесла на стол, где была приготовлена чаша с ароматной теплой водой для его первого купания.
– Не пеленайте его, – приказала Алиенора. – Я хочу сначала его осмотреть.
