Алиеноре удалось улыбнуться, хотя грусть по сестре не покидала ее.
– Я тоже, – сказала она и, надев сорочку, присоединилась к нему у стола.
Мрачный, но сильный зимний свет проникал сквозь высокие окна аббатства Бек. Воздух был холодным и чистым, почти ледяным. Золото и драгоценные камни сверкали на крестах, хор пел – Те Deum[36], а Алиенора стояла на коленях у подножия ступеней, ведущих к помосту, установленному в нефе. Над ней на мраморном троне, обложенная мягкими подушками, сидела мать Генриха, императрица Матильда. Платье под горностаевой мантией сверкало драгоценностями, а на челе сияла золотая диадема, которая пришлась бы к месту в константинопольском дворце. Алиеноре показалось, что драгоценности словно захватили женщину в плен. Лицо императрицы было изрезано годами борьбы за наследие, но держалась она прямо, а смотрела – властно. Поприветствовав Генриха, Матильда направила его к креслу справа от себя.
Склонив голову, Алиенора поднялась по ступеням и снова опустилась на колени, чтобы преподнести императрице в дар золотой реликварий в форме скипетра, украшенный рубинами и сапфирами. Внутри жезла, скрытого за дверцей из каменного хрусталя, находился осколок кости пальца святого Марциала. Алиенора сказала почтительным, но не угодливым тоном:
– Моя госпожа, моя мать, моя королева, моя императрица. Я почитаю вас.
Императрица милостиво приняла подарок с выражением искреннего удовольствия и одобрения. Взяв руки Алиеноры в свои, она поцеловала ее, дав в ответ формальное обещание.
– Дочь моя, – сказала она. – Теперь я твоя мать и сделаю все возможное, чтобы защитить тебя и твое законное наследство. – Она указала Алиеноре сесть в кресло слева, и служба возобновилась. Генрих послал Алиеноре улыбающийся взгляд, полный гордости, и Алиенора вернула его, чувствуя прилив сил и оптимизма.
На официальном обеде, посвященном признанию и приветствию Алиеноры в качестве герцогини Нормандской, женщины продолжали оценивать друг друга. Алиеноре показалось, что свекровь была строгой и чопорной, но не такой суровой, как она ожидала. Императрица явно очень гордилась Генрихом. В ее глазах вспыхивал особый свет, когда она смотрела на него, но она не пыталась сместить Алиенору – скорее, казалось, она принимала ее роль подходящей супруги для своего старшего сына.
– Мир труден для женщин, рожденных для высокого положения, – сказала она Алиеноре, когда они ужинали нежной говядиной под соусом из перца и тмина, – как вам, должно быть, известно.
– Да, мадам, – с усмешкой согласилась Алиенора.
Морщины вокруг губ Матильды проступили отчетливее.
– Я сражалась всеми силами, чтобы сохранить свои права на Англию и Нормандию. Теперь задача Генриха – продолжить эту борьбу и взять корону, которая принадлежит ему по праву, как и мне. – Она пристально посмотрела на Генриха. – И наша задача – помочь ему в этом.
Алиенору не пугал самодержавный тон императрицы. При условии, что Матильда не будет вмешиваться в дела Аквитании или вставать между ней и Генрихом, она была готова поддерживать дипломатический мир.
– Я окажу ему всю необходимую помощь, – ответила Алиенора.
После трапезы семья удалилась в личные покои императрицы для менее формальной семейной встречи. Алиеноре дворец немного напомнил апартаменты Людовика в Париже, поскольку большая часть декора была оформлена в виде крестов, молитвенников и религиозных предметов. Ее свекровь была набожной и служила Господу не просто на словах.
Краем глаза Алиенора заметила братьев Генриха. Жоффруа вел себя мирно, и все были вежливы, но это не означало, что Алиенора простила его за покушение на нее или что она могла заставить себя полюбить его. Если собака укусила тебя однажды, не стоит давать ей второй шанс. Никто не упоминал о его попытке похитить жену брата, но всем это было известно, и атмосфера между Жоффруа и Генрихом пылала враждебностью. Гильом, самый младший, вел себя с Алиенорой любезно, но его затмевала яркая харизма Генриха. Как будто весь родительский огонь ушел на то, чтобы выковать первого яркого ребенка, и только хвостовая часть кометы и остатки пошли на создание остальных.
– Вы говорите, что не проводили много времени со своими сводными братьями? – Алиенора обратилась к Эмме. Ей все больше нравилась эта молодая женщина, которая, несмотря на свой спокойный характер, была игрива и проницательна.
Эмма покачала головой:
– Только на некоторых пасхальных и рождественских праздниках, а в основном у них не было времени на меня, а когда было, я старалась их избегать.
Алиенора подняла брови.
– Я была единственной дочерью нашего отца и, даже будучи неродной, могла требовать его внимания так, как они не могли. Они дергали меня за волосы и дразнили, когда думали, что папа не видит. – Она слегка поморщилась. – Но иногда он замечал, и тогда им здорово доставалось, а мне приходилось избегать их еще больше.
– У меня дома им придется отвечать передо мной, если они вздумают тебя дразнить, – твердо сказала Алиенора.
Эмма покраснела.
