Женщина осторожно обмыла нежные конечности малыша и вернула его матери, завернув в мягкое полотенце. Алиенора прижала его к себе и осмотрела пальчики на руках и ногах, маленькие ушки, сморщенное личико. Его волосы блестели золотом, как и кончики ресниц. Он будет рыжим, как его отец. А между ног – очевидное доказательство его пола. Алиенора сглотнула. Ее горло сжалось, и она знала, что сейчас разразится потоком слез, и от радости, и от горя, но ради исцеления. Она прижала ребенка к груди и снова и снова целовала маленькое личико.
– Его будут звать Гильомом, – сказала она. – В честь герцогов Аквитании и Нормандии и короля-завоевателя Англии.
Колокола Сен-Пьера возвестили о рождении наследника Аквитании, и все церкви Пуатье подхватили радостный гул, а оттуда весть разнеслась по всем городам и деревням. Переписчики бешено переписывали новости, а гонцы галопом неслись из города, направляясь с известием в дальние края.
Сидя в постели и потягивая вино, Алиенора наблюдала, как ребенок сопит во сне, и торжествующе улыбалась. Пусть теперь Людовик проглотит свои слова о том, что она была бесполезной матерью девочек. Насколько правильным должен быть этот брак, что Бог одобрил его, и она с первой попытки родила Генриху сына. Ей хотелось, чтобы муж был здесь и разделил с ней эти мгновения, но он скоро все узнает, и даже без него она насладится сладостью этих мгновений сполна.
Генрих смотрел на белого жеребца, недавно купленного конюхом. Конь предназначался для парадов и церемоний, а не для повседневной езды. Энергичный Генрих всегда был требователен к лошадям и часто менял их, но эту следовало беречь, садиться на нее лишь время от времени.
– Хромая, – объявил он, его ноздри раздулись от гнева. – Я заплатил пять фунтов серебра за хромую лошадь, которая до сих пор зря занимала место в конюшне. По-твоему, это удачная сделка?
Конюх покраснел.
– Когда я его купил, он не хромал, мессир.
– Ха, но тебя все равно обманули. – Генрих снова обошел вокруг лошади, рассматривая ее дрожащие бока и белизну глаз. – Для разведения тоже не годится. Только собакам скормить. Убери ее с глаз моих. – Он отпустил и лошадь, и конюха с сердитым нетерпением. Генрих во всем ожидал самого лучшего и, когда его ожиданий не оправдывали, приходил в ярость.
Он находился в Англии с зимы и за это время провел две серьезные кампании, обе из которых закончились тупиком, потому что бароны с обеих сторон не хотели вступать в сражение. Все устали от войны; все хотели мира, и, даже несмотря на стычки и воинственные заявления, переговоры велись. Все это требовало времени и усилий, и Генриху приходилось набираться терпения, которого у него не было, и невозможность доверить конюху выбор хорошего коня только усугубляла его мрачное раздражение.
Генрих уехал в крепость в Уоллингфорде, чтобы прочитать доставленные за день сообщения и отдать дальнейшие распоряжения. Вернувшийся разведчик доложил, что Стефан находится в Норфолке, пытаясь приструнить смутьяна и отступника барона Хью Бигода. Генрих не собирался преследовать его там. Более того, в некотором смысле погоня Стефана за Бигодом была только на пользу. Генрих считал барона полезным союзником, но это не означало, что он ему доверял или сочувствовал. Этот человек показал себя хитрым, корыстным ублюдком.
Он отвел взгляд от пергамента, чтобы поразмыслить, и посмотрел на Элбургу и маленького Жоффруа. Генрих наблюдал, как молодая женщина играет с ребенком, который только начал ходить, и слегка улыбнулся решимости мальчика. Хорошо, когда даже в самом сердце боевого лагеря есть близкие люди – рядом с ними можно отдохнуть душой, но и не уделять слишком много внимания, если на то нет времени.
Когда он протянул руку, чтобы взять кубок вина у слуги, к нему поспешил другой гонец, которого привел Гамелин – сводный брат светился от сдерживаемого волнения.
– Передайте герцогу то, что вы только что рассказали мне, – приказал он.
– Сир. – Мужчина опустился на колени перед Генрихом. – Эсташ, граф Булонский, мертв.
Генрих поставил свой кубок и уставился на мужчину, а затем на Гамелина.
– Что?
– Сир, он подавился едой, когда просил о гостеприимстве в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс. Люди говорят, что это был гнев святого, который обрушился на него за то, что он совершил набег на монастырские земли. Его везут в Фавершем для погребения.
Генрих откинулся в кресле и обдумал новость. Должно быть, это Божий замысел – Его способ все исправить, расчистив путь, который был завален. Эсташ был валуном на пути к миру, а теперь он внезапно исчез. В лагере Стефана и с самим Стефаном все распутывалось ниточка за ниточкой. Даже те, кто остался с ним, будут искать нового господина, а на эту роль теперь только один претендент. Он обладал всей той молодостью и энергией, которой так не хватало Стефану. Ему оставалось лишь продолжать подтачивать положение старшего, пока тот не опрокинется. А теперь, когда старший сын Стефана был мертв, трон под ним зашатается. Внезапно вопрос о хромой белой лошади стал пустяком.
