Но к утру он был в бреду и с трудом дышал. Его горло так распухло и воспалилось, что он едва мог проглотить снадобья, которые давали ему лекари. Ему пустили кровь, чтобы удалить избыток тепла из крови, но это ни к чему не привело.
Алиенора осталась у постели, настаивая на том, чтобы самой обтирать его тело, и капала мед и воду в его открытый рот. Ему подложили под голову несколько подушек, чтобы облегчить дыхание, но каждый вдох давался ему с трудом. Она видела, как его диафрагма втягивается и вытягивается, образуя впадины под грудной клеткой, которые повторяли форму изображения Христа на распятии, висевшем на стене.
Едва рассвело, из Бека приехала императрица. Стало по-осеннему холодно, и она вошла в комнату, неся с собой запах дождя и дыма.
– Генрих? – Она поспешила к кровати, и, когда она посмотрела на своего старшего сына, ее лицо в страхе застыло. – Как это может быть? Как это могло случиться? – Она бросила почти обвиняющий взгляд на Алиенору.
– Должно быть, надышался дурным воздухом при французском дворе, – сказала Алиенора и прикусила губу. Воздух французского двора оказался очень вреден и для его отца. Она боялась, как бы он не умер. Будет еще больше конфликтов и войн, и она и ее дети окажутся в их центре. Придется снова выходить замуж, иначе ее постоянно будут осаждать честолюбивые женихи.
– Только не мой золотой мальчик! – воскликнула Матильда. – Не теперь. – Она окинула слуг острым взглядом, отмечая, кто на месте и что делается. – Он не умрет. – Она оттолкнула с дороги одного из слуг и прижала руку ко лбу Генриха. Сын застонал и отпрянул. – Весь в огне, – сказала она. – Его нужно переодеть и охладить его кровь.
– Это уже сделано, госпожа моя матушка, – ответила Алиенора.
– Значит, сделайте это снова, пока не получится. Поите его свежей родниковой водой, сварите кашу и убедитесь, что ее сначала попробует кто-то другой. – Она прищелкнула языком, как бы говоря о некомпетентности всех остальных, и Алиенора напомнила себе, что должна сдерживаться, потому что они с Матильдой были на одной стороне, и если будут спорить, то станут слабее, когда нужно объединиться.
В течение следующего часа императрица металась по покоям, отдавая приказы, бросая обвинения без разбора, и вела себя как бешеная мегера. Но вот она на мгновение остановилась, провела дрожащей рукой по глазам, и гневное негодование Алиеноры растаяло, ибо под всей этой громогласностью и яростью она увидела и узнала безысходный ужас.
Алиенора и императрица по очереди бдели у постели Генриха, обтирая его бьющееся в лихорадке тело, меняя рубашки и постельное белье, подливая ему в рот воду. Лихорадка пожирала его плоть, а тело его сотрясалось, как будто колотящееся сердце собиралось вырваться из груди. Капелланы и священники приходили и уходили, но всегда оставались рядом. По всему Руану возносились молитвы за тяжелобольного молодого герцога Нормандии. Когда императрица не находилась у его постели, она стояла на коленях перед алтарем в Беке, умоляя Бога сохранить жизнь сыну. Она разбила колени о твердые каменные плиты, но ничего не замечала и не жаловалась.
Когда наступил вечер третьего дня, Алиенора сидела рядом с мужем. Он все еще жил, но лучше ему не становилось. Она взяла его руку, загорелую от летнего солнца, но более бледную на запястье и покрытую бледно-золотистыми веснушками, над которыми мерцали тонкие позолоченные волоски.
– Разве ты построишь свою империю и оставишь свой след, лежа здесь вот так? – спросила она его. – Как ты увидишь, что твои сыновья вырастут высокими и сильными? Как ты родишь дочерей, если уйдешь сейчас?
Она не поняла, услышал ли он ее, но его грудь дрогнула.
– Ты станешь почти королем, – с горечью сказала она, – а это хуже, чем вообще никаким. Даже Стефан превзошел тебя… даже Людовик. – Ее голос дрожал. Через мгновение она высвободила свою руку из его и подошла к сундуку, стоявшему у изножья кровати. Она открыла его и достала пурпурный шелковый сверток с мечом его прапрадеда. Осторожно развернув тонкую ткань, Алиенора достала ножны и обнажила клинок. Сталь тускло блестела, холодная, как зимнее утро. Она поднесла меч к кровати и вложила в руку мужа, обхватив пальцами шелковый переплет на рукояти.
– Это твое, – сказала она. – Возьми его и действуй, потому что если ты этого не сделаешь, то он заржавеет в руках других, менее достойных.
Взяв его другую руку, она прижала ее к своему чреву, в котором росла новая жизнь. Потом склонила голову и помолилась.
Она проснулась через несколько часов, когда рассвет пробился сквозь ставни, его серый свет коснулся меча и зажег на лезвии стальной блеск. Во рту у нее пересохло, а глаза были горячими и липкими. Рука Генриха остыла, и на одно ужасное мгновение ей показалось, что его душа улетела из тела в ночь. Его глаза были открыты и смотрели на нее.
– Почти король, – прохрипел он. – Что это за оскорбление?
Алиенора охнула, дыхание покинуло ее, словно вырванное из груди невидимой силой. Она коснулась его щеки, и та оказалась теплой.
