Летний сад полностью

– О? А кто его учил заряжать пистолеты, когда ему было всего пять лет? – закричала в ответ Татьяна. – Кто учил стрелять, когда ему было двенадцать? Что, думаешь, я не чувствовала запаха пороха на твоей одежде, когда возвращалась с работы? Ты в двенадцать лет учил его стрелять; когда ему было шестнадцать, ты брал его с собой в Юму на испытания реактивных установок, ты хоть думал тогда, что он со всем этим будет делать в своей жизни?

– Я не знаю, Таня, – сказал Александр, потирая лицо и закрывая глаза. – Ты хочешь сказать, что, если бы мы с тобой были совершенно другими людьми, этого не случилось бы?

– Ох как умно! Ладно, посмотри на него теперь, в белом мундире, с «Пурпурными сердцами», Бронзовыми и Серебряными звездами, со всеми его пистолетами и винтовками – и исчезнувшего! Что толку для него во всех этих наградах, в твоей фуражке, в твоей винтовке? – Татьяна уже плакала. – Он пропал!

– Я знаю, что он пропал.

– Где он? Ты двадцать лет работал на разведку – и что в том пользы?

– Я прекрасно знаю, какое оружие разрабатывают Советы. Но – да, вряд ли они пришлют мне досье с обозначением места нахождения Энтони.

– Отлично, Александр, чудесно! – Татьяна скрестила руки на груди. – Вопреки твоему сарказму ты по-прежнему ничего не знаешь. Нам надо было знать лучше и быть умнее. Принимать лучшие решения.

– Матерь Божья! – Александр запустил пальцы в волосы. – Мы теперь анализируем все наши решения? И как далеко в прошлое мы зайдем? Каждое самое маленькое решение, принятое нами за многие годы, могло привести мысли Энтони к тому моменту, когда он вместо любого из шести университетов выбрал Вест-Пойнт, к тому моменту, когда решил продлить контракт в четвертый раз! Тебе и вправду этого хочется?

– Он не стал тем, чем стал, в пустоте, – возразила Татьяна. – И, как тебе хорошо известно, такие решения не принимаются за минуту. – Она многозначительно посмотрела на мужа. – И – да, все это повлияло на него.

– Да! – рявкнул Александр. – Начиная с самого первого!

Они замолчали. Татьяна сдерживала дыхание. Александр сдерживал дыхание.

– Я не говорю о его окончательном выборе, – снова заговорил Александр, даже не пытаясь понизить голос. – Он не сам ко всему пришел. Он пришел через нас. И веришь ты этому или нет, мы начали это еще до того момента, когда ты ползла в снегу и истекала кровью в грузовике, пробираясь через Финляндию и Швецию, неся его в своей утробе.

– Да, – огрызнулась она. – Мы, безусловно, начали еще до того, так? Но как далеко в прошлое ты хочешь забраться, чтобы изменить свою судьбу, Александр Белов?

– Как угодно далеко, Татьяна Метанова, – сказал Александр, ударив кулаком по граниту и сбив фарфоровую чайную чашку на каменный пол, после чего рванулся к двери кухни. – Как угодно далеко, лишь бы перейти эту чертову улицу.

После этого говорить было нечего. Просто нечего сказать. Энтони пропал. Александр перешел улицу, а теперь его сын был потерян, и делать было нечего, кроме как звонить по телефону, играть с тремя младшими, работать, ездить в Юму. Смотреть друг на друга. Отправляться спать вместе, лежать спина к спине, глядя в стены, пытаться найти там ответы, или живот к животу, тоже пытаясь найти ответы.

Они ходили со сжатыми зубами, они захлопывали двери перед своей жизнью.

Недели превратились в месяцы, и пролетали они как дни, длинной серой чередой, становившейся все более длинной и серой с каждым прошедшим днем.

Это добавляло новые удары плетью по спине Александра. Это заставляло Татьяну все ниже опускать голову, когда она заботилась о детях, о доме или бежала в отделение Красного Креста в Финиксе, почти не глядя на Александра. В них царила пустыня Сонора, в их опущенных глазах, в их страхах, слишком глубоких, и каждая мысль была как удар молотком по сердцу, и каждое воспоминание – как режущий удар по спине, и вскоре почти ничего не осталось в иссеченных телах ни у Александра, ни у Татьяны.

Остался лишь малыш, забиравшийся в постель к матери в три часа ночи, раздавленный кошмарными снами, в которых мать оставляла его, чтобы найти его отца, понимая, что может и не вернуться, и в его снах она не возвращалась.

Осталась лишь мать малыша, шестнадцати лет от роду, с ее семьей в маленькой комнатушке на Пятой Советской, утром того дня, когда для Советской России началась война, двадцать второго июня сорок первого года, слышавшая голос любимого деда, говорившего ей: «О чем ты думаешь, Таня? Знакомая тебе жизнь кончилась. Теперь ничто не будет таким, как тебе воображалось».

Как он был прав! Меньше двух часов спустя Татьяна сидела на скамье, ела мороженое, в белом платье и красных сандалиях, и волосы развевались вокруг ее лица.

Ленинград все еще был с ними, куда ни посмотри. Исчезновение Энтони – лишь продолжение вечной борьбы с судьбой.