Татьяна улыбнулась. Выдохнула через открытый рот. Ее сердце бешено колотилось. Медведь тоже дышал, она слышала его дыхание. Ей не хотелось сделать что-то такое, что напугает его, сделать что-то, что он может воспринять как угрозу. И она сделала то единственное, до чего смогла додуматься, единственное, что делала, когда не знала, как все уладить, но хотела успокоить, свести невозможное к возможному. Она стояла неподвижно, но при этом очень медленно развела руки ладонями вперед, словно говоря: «Все в порядке. Зачем суетиться? Тсс… Пожалуйста».
Травля медведя. Где-то у Шекспира она читала о собаках, которых спускали на медведя… На арене? В клетке? Они дрались, пока не погибал кто-то из них. Сколько собак, стая? Сколько медведей, один? Ну, сейчас имелись только один темно-коричневый медведь и одна грязная Татьяна.
Она покосилась на ближайшие деревья. Это были сосны, на них не было низких ветвей. Лазают ли медведи по деревьям? Почему она не прочитала о медведях больше? Почему в ее книгах ни разу не встречалось что-нибудь о медведях? Сосны были такими бесполезными! Не было ни одной, на которую можно было бы вскарабкаться.
И так они стояли посреди леса, только двое – Татьяна и лохматое (хищное?) четырехлапое гигантское млекопитающее. За спиной Татьяны внезапно раздался некий звук, обломилась веточка под весом птицы… Медведь, похоже, заинтересовался этим. Он медленно шагнул вперед. Татьяна медленно отступила назад. Она была между медведем и ловушкой. Может ли она перепрыгнуть трехметровую яму? Вряд ли. А медведь может? Наверное, да.
– Полегче, мишка, – тихо сказала Татьяна.
Медведь дышал.
– Милый мишка…
Медведь ровно дышал.
– Полегче, медведь, милый, симпатичный, повернись и уйди подальше от меня и от этой ловушки, ее же для тебя приготовили. Ты ведь не хочешь, чтобы за тобой пришли охотники. Они уж точно тебя убьют. Уйди. Спасайся. Уходи от меня.
Медведь медленно двинулся к ней.
Как быстро она сможет бежать?
Что-то отозвалось в голове Татьяны. Охотники могут прийти проверить ловушку.
Татьяна решилась. Опустив руки, она отвернулась от зверя, сдержала дыхание, присела – и спрыгнула вниз, в яму, как будто прыгала с вишневого дерева. Расстояние было примерно таким же, около двух метров.
Она упала на бок на колючие ветки. Падать с велосипеда было больнее. Лежа на боку, она посмотрела вверх и увидела тень медвежьей головы, наклонившейся над ямой и смотревшей на нее.
– Нет-нет, не лезь сюда за мной! Тебе ни за что не выбраться!
Медведь не шелохнулся.
Татьяна оттолкнулась от земли правой рукой, чтобы встать. И ощутила нечто вроде круглой железной тарелки. Раздался звон стальной пружины, и в следующую долю секунды у Татьяны мелькнула мысль: «Ловушка!» Она инстинктивно вскинула руку в жесте защиты, и рука попала прямо в упавшую сверху тяжелую полукруглую скобу. Она яростно ударила по предплечью Татьяны, раздался тошнотворный звук сломавшейся кости, щелчок закрывшегося капкана, а потом пришла обжигающая, режущая боль. Полсекунды времени. Пронзительный крик Татьяны напугал медведя, она слышала его топот в лесу, пока не потеряла сознание.
Татьяна не знала, сколько времени прошло. Когда она очнулась, первым, что она услышала, был протяжный стон. Боль в руке не проходила. Она не слышала больше дыхания медведя, она громко плакала. Должно быть, ее рука сломалась пополам, угодив в медвежий капкан. К счастью для Татьяны, ловушка была рассчитана на огромную лапу, лапу крупного зверя, шириной, наверное, сантиметров в сорок. Она не была ловушкой для человеческой руки в двадцать пять сантиметров от запястья до маленького локтя. Растерянная, теряющая сознание, стонущая от боли, Татьяна вытащила распухшую руку из капкана и снова упала в обморок.
Очнулась она, когда в яме и снаружи было темно. Татьяна даже не была уверена, что она в сознании. Она пребывала в тумане кошмара боли, ей чудились тупые ножи, пилящие ее руку, медленно режущие на части ее тело, и она ощущала, как они разрезают каждый нерв, каждый кровеносный сосуд, каждую кость… Кто орудовал этими тупыми ножами?
Окончательно придя в себя, Татьяна поняла, что кошмар совсем не был кошмаром. Она оставалась в темноте… Ее глаза были открыты – точнее, она думала, что ее глаза открыты, – а боль пронизывала ее от кончиков пальцев до лопаток, била в подбородок, в пульсирующие глаза, в череп… Татьяна не в силах была даже коснуться рукава над предплечьем. Она не могла сжать пальцы в кулак, не могла поднять руку, не могла согнуть ее, пошевелить ею. Татьяне прежде не приходилось что-то ломать, но она не сомневалась, что такая боль может означать только серьезный перелом. В темноте она ощущала кровь, ощущала кости. Татьяна облизнула губы. Она умирала от жажды. Ей хотелось бы видеть что-нибудь – луну, звезду, верхушки деревьев, пусть даже горящие глаза медведя – все было бы лучше, чем бесконечное ничто.
