Александр ничего не контролировал, он наконец понял это. В противном случае он бы не выстукивал теперь дробь по оконному стеклу, не в силах разобраться в жизни сына и в своей собственной. Он отправил телеграмму Тане, сообщил, что добрался благополучно. Стоя у окна, прижал ладонь к холодному стеклу. Внизу в мокрой ночи поблескивали огоньки бара.
Казалось, рыдающие небеса спрашивают его: зачем ты приехал? Здесь плохо. Мы тебя не пропустим.
В темном номере отеля было слишком много времени для размышлений. Александр гадал, чувствует ли его Татьяна за три континента. Он не был один в этом номере… ну, не всегда. Он был один во многих местах – в холодных сырых камерах, в поездах, в дождливом лесу… Но он никогда не ощущал такого одиночества со времени заключения в Заксенхаузене. Это было средство пытки и наказания. И он не был один с тех пор, как дверь со скрипом открылась, ворвался свет, и перед ним возникла маленькая, худенькая, дрожащая тень.
После того они жили в отелях и мотелях, и в арендованных домах, и в домах на воде, и в передвижном доме, который они сохранили как музей, поставив на вершине холма, а теперь они жили в безупречном каменном доме, чистом и прохладном, где кровать была белой и широкой, и Татьяна всегда была рядом с ним. Она никогда не оставляла его, кроме той сотни ночей по пятницам, – и как-то они сумели пережить даже это.
Ладонь Александра лежала на влажном, холодном оконном стекле. Даже теперь, в Сайгоне, он не был один. Удивительное утешение всегда было рядом, даже во Вьетнаме, в двадцати тысячах миль от дома.
Он отправил ей телеграмму. «Жуткий дождь. Все еще в Сайгоне».
Миновали еще три дождливых дня.
Пришла телеграмма от нее: «Жарко и солнечно в ноябре. Все еще в Финиксе».
И еще телеграмма от нее: «С Днем благодарения».
И еще одна: «Декабрьский номер „Ледиз хоум“. Ищи „Сто причин для радости“».
Александр улыбнулся. Вот это он и имел в виду. Она находит путь к нему даже за двадцать тысяч миль. В одном из новых газетных киосков для американцев он нашел этот журнал и ту статью, о которой упомянула Татьяна. Там был подзаголовок: «Сто мест для любви». И он провел счастливый день, вспоминая некоторые из этих мест.
16 ноября, в палатке. 25 ноября, у костра. Потом на вершине холма. В зоне отдыха; на столе для пикников; в гамаке; на кукурузном поле; в спальном мешке под звездным небом. В лодке на озере; в ванной; в амбаре; в кузове грузовика в жаркую летнюю ночь. В лесу; в сарае; на деревянном полу. Во время заката и во время полнолуния. В бассейне. На пляже, почти пустынном. В машине на пустой дороге; в открытом кинотеатре. В комнате со свечами; в большой медной кровати; в каждой из комнат их дома; в комнате в доме их друзей во время шумной вечеринки, а однажды и во время тихого ужина, как раз перед десертом. На качелях; на игровой площадке; на качавшейся палубе дома-лодки; в сердце Большого каньона; в сияющем пансионе среди верескового поля. И еще – в прачечной «Майтэг», когда крутились стиральные машины.
Один счастливый день. А потом Александр снова хватался за волосы.
Позвонил Рихтер. Александр сказал:
– Мне плевать, даже если налетит цунами и смоет к черту весь Южный Вьетнам. Завтра ты меня отправишь.
А назавтра ливень прекратился. Солнце сияло, словно никаких дождей никогда и не бывало, словно земля не пропиталась насквозь водой. Стало жарко и душно. Александр вылетел на вертолете вместе с двумя молодыми рядовыми, только что прибывшими с базы Форт-Брэгг, и еще с двумя снабженцами и двумя сержантами. До Хюэ было три часа лета на север. Молодые солдаты пытались вовлечь Александра в разговор, но он смотрел вниз, на сплошную зелень, пытаясь следовать советам Татьяны, представлять сына под покровом деревьев и древних пагод, и разрушенных церквей, и руин французских католических дворцов, пытаясь найти тот дымный сигнал, поднимавшийся в небо. Зеленая масса выглядела слишком густой, чтобы вертолет мог сесть, но потом джунгли кончились, начались рисовые поля. Прямоугольные, аккуратно созданные человеком открытые места лежали в окружении далеких гор. Большая военная база симметрично обрисовывалась среди недавно скошенной слоновьей травы, в центральной части гор, и это был командный пункт специальной оперативной группы по оказанию военной помощи Вьетнаму в Контуме.
Рихтер ждал его. Александр не видел Рихтера со дня выпуска Энтони из Вест-Пойнта, прошло уже четыре с половиной года. Оба они были в зеленом камуфляже, носили на плечах офицерские погоны, оба были при оружии. Они уже начали седеть и стриглись по-армейски коротко, но Александр в основном оставался черноволосым, а Рихтер лысел.
– Жаль, что встречаемся при таких обстоятельствах, – сказал Рихтер. – Но, приятель, я все равно рад тебя видеть. – Они крепко пожали друг другу руки, коротко улыбнулись. Но улыбка Рихтера тут же погасла. – Пойдем, давай немножко выпьем и перекусим. Ты, должно быть, совсем вымотался.
– Вымотался от сидения на месте.
