Он не мог пошевелиться. Не чувствовал никакого вкуса. Не мог открыть глаза. Мог только обонять и слышать. И его слух и обоняние говорили ему, что он вовсе не в садах Эдема. Что с ним случилось? Он был беззащитен и проклят навеки, обречен слышать грубую ругань над подкладным судном. Может, где-то рядом были и кактусы чолья? Может, стоило бы воткнуть их колючки в горло тех, кто ругался из-за того, кто должен убирать то или другое? Был ли это его Храм Судьбы? Может, он уже похоронен с королями и героями?
А потом – ох нет! Это не прекратилось. Еще больше шума, только теперь это резкий спор. Александр вздохнул; качаясь на волнах реки Стикс, он греб к перекрестку между миром живых и миром мертвых. Ему хотелось сказать всем, чтобы они заткнулись, черт побери! Этот спор звучал так близко, почти рядом с ним.
Ему хотелось открыть глаза. Почему он не может видеть в своем загробном мире? Он не может видеть, ох, но как же отчетливо он все слышит!
– Кома, говорю же! Я понимаю, вы расстроены, и мне очень жаль, но он в коме! Глубокое и продолжительное состояние бессознательности, очень похоже на то, что мозг умер, это устойчивое вегетативное состояние, вполне обычное после таких тяжелых ранений, как у него, да еще в комплексе с кислородным голоданием! Кома! Мы делаем для него все, что можем, чтобы поддержать. Я не знаю, кем вы себя вообразили, но совершенно ни к чему твердить, что мы делаем недостаточно!
– А вы делаете достаточно? Да вы
Ох.
Этот голос, гневный, громкий, расстроенный, вовсе не был скрипучим и противным.
– Прежде всего, это не кома! Это первое. Может, вам легче злоупотреблять вашими медицинскими привилегиями, делая вид, что он здесь получает помощь, но я вам скажу прямо сейчас: вы понятия не имеете, с чем столкнулись!
– Он в коме! Он был под моим наблюдением неделю в Сайгоне. А вы здесь каких-то пять секунд! Я видела тысячи таких, как он. Я тридцать лет этим занимаюсь! У него пульс сорок ударов и почти отсутствует кровяное давление!
– Пульс сорок, вот как? А вы смотрели на этого пациента? Вы поднимали на него взгляд хотя бы раз в день или за последние семь дней, интересовались, как он выглядит? Пульс сорок, говорите?
Александр почувствовал, как его руку обхватывает и приподнимает маленькая теплая рука, а потом снова кладет на кровать.
– Вы когда в последний раз к нему прикасались? Сейчас у него пульс шестьдесят два! И, даже не надевая браслет, могу сказать просто по виду его кожи, что давление у него не сорок на шестьдесят, как вы тут болтаете и рисуете на этой вашей диаграмме, а семьдесят на пятьдесят пять! Это не коматозный пациент! Вы хоть в школу-то ходили?
– У меня еще пятьдесят таких пациентов, не он один! Я делаю все, что могу! За кого вы меня принимаете? Кем вы себя возомнили?
– Мне плевать, кто вы такая. А вы просто не хотите понять, кто такая я. Вас касается только то, что этот человек – майор армии Соединенных Штатов, и он тяжело ранен, и он зависит от вашего ухода, чтобы выжить, а вы тут стоите с неумытым лицом и наглыми глазами и твердите мне, что занимались уборкой туалета на втором этаже, пока человеку здесь не меняли повязки на ране в груди по меньшей мере двенадцать часов!
– Неправда! Просто неправда! Мы меняем их каждые четыре часа, когда ставим новые дренажные трубки в легкие!
– Чушь собачья! Послушайте, как он дышит, – это разве похоже на недавний дренаж легких? Где катетер? А его бинты… Мне и близко не нужно подходить, чтобы почуять их запах, их уж точно не меняли двенадцать часов назад! Мне не нужно подходить к нему вплотную, чтобы видеть: игла капельницы, без которой он просто не может выжить, выскочила из его вены, и теперь все его предплечье распухло в три раза! Что, вы этого не замечаете? – Голос все поднимался и поднимался, пока не стал самым громким звуком в чистилище. – Опустите эти свои подносы, сестра, они мешают вам видеть, поставьте их где-нибудь и взгляните на вашего пациента! Понюхайте вашего пациента! У него ножевая рана в ноге глубиной в пять дюймов, и она инфицирована только потому, что ему не меняли повязку, а пенициллин, который ему прописан, капает в воздух вместо его вены, и вы мне заявляете, что вы о нем заботитесь? Делаете что можете? Да при такой заботе даже здоровый человек впадет в кому! Где ваш дежурный врач? Я хочу немедленно его увидеть!
– Но…
– Сейчас же! И больше ни слова! Но я скажу еще кое-что: я возьмусь за вашу работу, если больше ничего не смогу сделать. Вам нельзя доверять даже мытье туалетов в этом госпитале, не говоря уж об уходе за ранеными солдатами. А теперь приведите доктора. Этот человек ни минуты больше не останется под вашим так называемым присмотром. Ни секунды! Вьетконговцы могли бы позаботиться о нем лучше, чем вы! Идите! Идите, кому говорю!
