Его руку снова приподнимали, его рубаху снимали, длинная острая игла мягко, безболезненно погружалась между его ребрами, между мышцами, в плевральное пространство.
«Ох», – не выговорил, а скорее подумал Александр. Он перестал задыхаться… Его тело расслабилось, ум очистился, руки, пальцы, сердце успокоились… Глаза все еще были закрыты, и хотя не было никотина, океана, Луги, блинчиков, хлеба, тишины и гармонии, а были шум, скрип, громкие голоса, все же, все же…
Это был рай.
Не было звуков, запахов, вкусов, ощущений, но наконец он понял, что вернулось зрение, – потому что открыл глаза, и перед ним сидела на стуле Татьяна. Она была настолько бледной, что даже ее веснушки как будто исчезли. И никакой косметики, никакой помады. Волосы убраны назад. Губы у нее были бледно-розовыми, глаза – серо-зелеными. Руки печально лежали на коленях. Она сидела молча. Но Александр знал только одно: когда он открывал глаза в последний раз, он видел Татьяну, и когда он в первый раз их открыл, неизвестно, через какое время, он увидел Татьяну. Она сидела рядом и нежно смотрела на него. Вокруг нее в комнате, похожей на больничную палату, он увидел пустынную вербену, агаву и золотистые маки в горшках на подоконнике. На столе в углу красовалась маленькая елка, увешанная мигающими разноцветными огоньками. А у его кровати на маленьком столике стояла на подставке яркая картина – и на ней была не пустынная вербена, а настоящая сирень, вроде той, что росла на Марсовом поле напротив его гарнизона в Ленинграде.
Александр не шевелился. Он попытался подвигать пальцами рук, ног, языком. Что-то медленно дало ему понять, что он жив. Просто некий маленький знак перед тем, как он открыл рот. Слышал ли он ее голос просто у себя в голове? Какие-то общие воспоминания? Она что-то ему говорит, вроде как «не беспокойся»? Старается утешить его словами?
Он не знал. Он так не думал. Он боялся шелохнуться, потому что она не двигалась. Она просто сидела, глядя на него, даже не моргая. Ему пришло в голову, что он, возможно, и не открывал глаз, может, ему это лишь снится, а его глаза по-прежнему закрыты? Вряд ли они могли быть открыты, потому что
– Мам, смотри! Папа моргает!
Его глаза резко открылись.
Перед ним стоял Паша, серьезно вглядываясь в его лицо. Наклонившись, он поцеловал Александра в щеку:
– Папа? Ты моргаешь?
Из-за Паши высунулась светловолосая голова. На лице сияли прозрачные зеленые глаза. Это был Гарри. У него появились новые веснушки. Он наклонился и поцеловал Александра в нос, в щеку…
– Мам, тебе надо снова его побрить, у него уже борода отрастает. Но он сегодня не такой бледный, тебе не кажется?
Маленькая рука легла на его щетину, потерла ее. Гарри поднял десантный нож Александра, поднес к его лицу; стальное голубоватое лезвие блеснуло, а Гарри сказал:
– Па, я никогда не видел ничего настолько острого! Я мог бы сам тебя побрить этим. Потрясающий нож! Это такой воткнули тебе в ногу? Знаешь, он настолько острый, что царапает твою железную кровать! Я после обеда нацарапаю на ней твое имя!
Послышался новый шум, ворчание, появилась еще одна маленькая голова, на этот раз куда ближе к полу, не над ним, но старавшаяся приподняться, – светлые волосы, карие глаза, круглое личико…
– Папуля, я обрезала волосы, чтобы стать похожей на тебя и мальчиков! Мамуле это не понравилось. Но тебе нравится, папуля?
Теперь Александр пошевелился. Его пальцы шевельнулись, и его рука шевельнулась, и он поднял ее и коснулся трех голов перед собой. Он погладил их, провел правой ладонью по их глазам, и носам, и волосам неловко, как медведь. Они замерли, склоняясь под его рукой. Головы были теплыми. Чистыми. У Гарри на щеке был маленький черный шов. Паша носил очки. Дженни действительно очень коротко постриглась, – видимо, она слишком много времени проводила с братьями, это доказывал синяк на ее виске. Александр открыл рот, откашлялся, набрал воздуха в легкие (или в легкое? Был ли он теперь как тот чертов Успенский с одним легким?) и пробормотал:
– Энтони?
– Я здесь, па.
Голос прозвучал слева.
Александр повернул голову. Энтони, в джинсах и темном пуловере, с отросшими волосами, чисто выбритый, без синяков, сидел на стуле по другую сторону койки. Александр облегченно моргнул, и в одно краткое мгновение в его уме ласточкой пронеслось: «Милый Боже, прошу, может, все это было сном, может, ничего и не случилось, это сны, мои и Энта, вся наша жизнь, пещеры, горящие джунгли, побег и что-то еще, очень плохое, но теперь я открыл глаза, и, возможно, все в порядке, и Энтони в порядке…»
