Александр, не сводя глаз с экрана, берет одно печенье, бросает в рот, слегка наклоняет голову к Татьяне и говорит резковатым баритоном:
– Я вел себя хорошо. Я зажимал ему уши. И если ты видишь разницу… Черт, когда же перерыв? Мне нужно закурить!
Томми топчется у дивана:
– Деда, а как насчет шахматной доски? Можем мы пойти ее закончить?
– Хорошая идея, приятель, – говорит Александр. – Пошли прямо сейчас.
Встав, он поворачивается к Татьяне. Хотя его волосы поседели и стали реже, они не выпадают. Татьяна сама каждый месяц подстригает их электрическими ножницами. Много и другого, что возраст не отобрал у Александра: его рост, его выправку, его руки – с железным рукопожатием, подобным тискам, и с нежностью, подобной легкому перышку; руки, которые по-прежнему работают в его сарае, вырезают шахматные фигурки, подстригают кусты, держат поводья лошадей и поднимают детей, ласкают жену. Его руки несут его в бассейне и поддерживают его вес в постели; и его глаза не меняются – они все так же смотрят из-под слегка поседевших бровей, все так же иногда внезапно щурятся.
– Эй! – кричит Александр двум мальчикам, что вертятся перед столовой. – Да, вы, Тристан и Трэвис, поосторожнее! Сколько раз нужно вам говорить? Больше не повторю, слышите? Никаких шумных игр в доме! Все эти ваши безобразия творите снаружи.
Прежде чем Гарри успевает хотя бы встать с дивана и сердито посмотреть на своих сыновей, они мгновенно и молча отправляются наружу. Александр улыбается Татьяне, а Томми тянется к его руке.
– Еще минутку, приятель, – говорит Александр. – У меня сегодня куча дел. Но ты здесь на неделю; обещаю, мы закончим эти шахматы, ладно?
– Ладно, деда.
– Как у тебя дела с братом?
– Ужасно.
– Не обращай на него внимания. Он в плохом настроении.
– Он в плохом настроении с того самого дня, как родился.
Во время перерыва между таймами Александр выходит к своим сыновьям в патио; он, Энтони и Гарри (который вроде как бросил эту привычку) курят, Паша пьет холодное пиво.
Сыновья Александра высоки ростом. Гарри, самый стройный и высокий, даже перерос отца и в этом шутливо винит мать, которая позволяла ему сосать грудь до двух с половиной лет. («Ты не думаешь, что пора его отлучить от груди? – говорил ей Александр. – Сам он точно не откажется!») Гарри и Паша – блондины. У Энтони волосы цвета перца с солью.
Паша теперь предпочитает называть себя Чарльзом Гордоном Баррингтоном. Его жена Мэри называет его «Ча-а-арльз». Как только она отворачивается, его братья передразнивают ее, одними губами изображая «Ча-а-арльз». Для родных он всегда остается Пашей – для всех, кроме Джейн, которая теперь тоже поддразнивает его, называя Ча-а-арльзом. Не совсем, правда, так, как называют святого воина Хартума. В сорок один год Чарльз Гордон Баррингтон – главный хирург в медицинском центре для ветеранов в Хайдене, прямо у индейской дороги в Финиксе. Мать приходит к нему раз в неделю, чтобы пообедать вместе. Его отец продолжает испытывать отвращение к больницам, так что они вместо того играют в гольф. С тех пор как Александр вышел из госпиталя в марте семидесятого года, как раз вовремя, чтобы получить медаль конгресса, он туда не возвращался. Что бы с ним ни случалось, у него всегда есть собственная медсестра, круглосуточная, и сын, который внимательно наблюдает за его состоянием дважды в неделю, от первой лунки на поле до восемнадцатой. Сын ищет признаки сердечной слабости, эмфиземы, старости. Александру восемьдесят. Здоровье может подвести его в любой момент, но не тогда, когда он играет в гольф. Он дважды в неделю играет с двумя из троих сыновей.
Энтони в гольф не играет.
Паша женился последним из всех, хотя начиная с двадцати лет постоянно встречался с девушками, – но наконец влюбляется в докторшу, когда ему уже тридцать и он учится в аспирантуре; в 1988-м они уже налаживают организованную, умеренную, рациональную жизнь, в 1990 году обзаводятся близнецами – девочкой Марией, которую все зовут Миа, и мальчиком Чарльзом Гордоном, и оба работают по шестьдесят часов в неделю. Они теперь живут в Парадайз-Вэлли, в доме, построенном для них фирмой отца, и приезжают к родителям по воскресеньям. Вот только Мэри снова беременеет в сорок один год, совершенно неожиданно, и они не знают, как сообщить всем об этом. Это так на них не похоже, это вне плана. Паша советует Мэри и близко не подходить к его матери, если она не хочет, чтобы вся семья все узнала.
