– Да, она плачет. Не оглядывайся, говорю же тебе!
– Гм… – буркнул Александр. – Как ты думаешь, в чем дело?
– Не знаю. Может, завидует, что мы играем?
– Нет, – возразил Александр. – Она не завистлива.
Он шепнул на ухо Энтони, и тот кивнул и медленно сполз с его коленей. И оба повернулись лицом к Татьяне. Она стояла неподвижно, ее лицо было еще влажным.
– Раз-два-три… бегом! – сказал Александр.
Они побежали, и она побежала от них; они догнали ее в доме и опрокинули на ковер, и она смеялась, и она плакала.
Александр сидел в конце длинного причала, в стеганой зимней пестрой куртке, курил, ловил рыбу. Он уже несколько недель не брился, у него отросла лохматая борода. Татьяна знала, что, если она привлечет к ней внимание, сочтет слишком длинной, он может ее состричь. Поэтому она просто наблюдала за ним издали, когда он сидел на маленьком стуле, с удочкой и сигаретой, тихо напевая. Он всегда напевал, когда пытался поймать доисторического осетра.
Татьяна не смогла сдержаться. Вытерев лицо, она прошла по причалу к нему, прижалась щекой к его голове, поцеловала в висок, в обросшую щеку.
– Это в честь чего? – спросил он.
– Просто так, – прошептала она. – Мне нравится твоя пиратская борода.
– Ну, твой капитан Морган скоро освободится. Я надеюсь наловить нам рыбы.
– Не заставляй меня плакать, Шура.
– Ладно, Таня. И ты тоже. Твоими поцелуями. Что вообще с тобой и сыном в последнее время?
Она повернула его голову к себе:
– Пойдем в дом, милый. Пойдем в дом. Ванна для тебя уже готова.
Ее губы скользнули по его волосам.
– А она и вправду сильно отросла, да? – рассеянно произнес Александр.
Но, вернувшись в дом, не стал сбривать бороду.
Позже, ночью, в полной тьме, после горячей совместной ванны, после любви, Александр спросил:
– Детка, чего ты так сильно боишься?
Она не могла объяснить.
– Мы застряли здесь, – продолжил он. – Энт меняется…
– Тебе не нужно было рассказывать мне о снах, – невыразительно заговорила Татьяна. – Я теперь только об этом и думаю… Я просыпаюсь и вижу, как тебя тащит куда-то Каролич… – Татьяна была рада, что в темноте он не видит ее лица. – А что, если вся эта скромная жизнь, мы сами – всего лишь некая иллюзия? И скоро она закончится…
– Да, – только и ответил Александр.
Они спали беспокойно, а потом все продолжилось в таком же благословенном молчании.
– Как долго ты намерена держать меня здесь?
Наступила весна, они провели в Бетель-Айленде уже полгода. Но Татьяна не могла успокоиться и постоянно вздрагивала.
– Дни, недели, месяцы, годы? Скажи мне! Или мы здесь и останемся? Это все, чем я могу заниматься? Может, займу место Шпекеля, когда он умрет? Может, мне следует уже теперь подать заявку, если вдруг имеется лист ожидания?
– Шура…
Александр был задумчив:
– Ты прячешь меня от меня самого? Мы здесь потому, что тебе кажется: я не могу приспособиться
– Конечно нет.
– Так почему ты меня прячешь?
– Я не прячу, милый. – Татьяна погладила его по спине, осторожно касаясь шрамов. – Ты тревожишься без причины. Давай спать.
Но Александру спать не хотелось.
– Что? Ты не можешь представить меня в каком-нибудь офисе? Целый день в костюме, за письменным столом, продающим разные товары, или ценные бумаги, или страховки, и что я прихожу повидать тебя на винодельне, в сером фланелевом костюме, прямо из городской конторы?
Татьяна внутренне сжалась.
– Я могу представить, как ты приходишь повидать меня.
– Отец хотел, чтобы я стал архитектором. Отличное дело – архитектор в Советском Союзе. Он хотел, чтобы я строил для коммунистов мосты, дороги, здания.
– Да.
– А я провел жизнь, взрывая чертовы дома. Наверное, я мог бы стать взрывателем.
– Нет, только не ты. – «Пожалуйста, пусть этот разговор закончится…» – Не тревожься. Ты разберешься.
Но Александр продолжил:
– Я здесь именно этим занимаюсь? Разбираюсь? Кто я таков? Я всю жизнь задаю себе этот вопрос. И там, в Советском Союзе, и здесь, на этом заливе. Простого ответа нет, я носил и орла СС, и серп и молот на рукаве…
Татьяне хотелось сказать: ты американец, Александр Баррингтон. Американец, который сражался за Красную армию и женился на русской девушке из Ленинграда, девушке, которая не может жить без своего солдата. Вот кто ты.
– Мои отец и мать знали, кто они.
Вот уж это было последним, о чем хотелось бы говорить Татьяне. Ее тело превратилось в пружину; еще минута, и она могла катапультироваться от него.
– Они не должны были ничего делать с тобой. – Только это она и смогла сказать.
– Коммунисты и крайние феминисты, советские эмигранты, о, они знали, кто они. – Александр сел и закурил. – Можно только надеяться, что в нынешней атмосфере никто ничего не узнает о моей матери и отце, потому что кто тогда даст мне постоянную работу? Я могу ведь заодно быть и убийцей… – Он выпустил над кроватью клуб дыма.
Татьяна не могла этого вынести, она отпрянула:
– Но Джимми тебя нанял, и Мэл тоже, и Себастьяни дал тебе работу…
